шо нового

Марк РОЗОВСКИЙ: «Дефицит этики в театре огромный»
14:12/01.05.2007

Титулы и звания, заслуги и достижения Марка Григорьевича Розовского, руководителя московского театра «У Никитских ворот», солидны и обширны. Создатель легендарного студенческого театра МГУ «Наш дом», закрытого властями в 1969 году из-за чрезмерной дерзости спектаклей, он в начале 70-х годов нашел приют в ленинградском БДТ, параллельно продолжая литературные опыты, сочиняя эстрадные репризы, пьесы и киносценарии. Профессиональный журналист, несколько лет он возглавлял отдел сатиры и юмора журнала «Юность». Вместе с постоянным соавтором, поэтом Юрием Ряшенцевым, написал сценарий до сих пор любимого зрителями фильма «Д”Артаньян и три мушкетера». В 1975 году поставил первую в СССР рок-оперу «Орфей и Эвридика». В том же году придумал один из самых знаменитых спектаклей советской эпохи — «Историю лошади» по «Холстомеру» Льва Толстого. Однако триумфатором постановщику себя почувствовать не удалось. Всесильный мэтр, лидер БДТ Георгий Товстоногов, отобрав у молодого режиссера бразды правления на заключительном этапе репетиций, по сути, присвоил себе его спектакль. Об этом случае много лет судачили в театральной среде, а теперь пролить свет на обстоятельства этого неблагородного дела решился и главный его фигурант — Марк Розовский.

Дух поколебать невозможно

ШО В прошлом году опубликована ваша мемуарная книга «Дело о «конокрадстве», раскрывшая отвратительный эпизод об отчуждении у вас, автора, спектакля «История лошади» в товстоноговском БДТ. Эта заноза сидела в вас много лет, и теперь вы ее вырвали.
— Честно говоря, мне не очень хотелось бы муссировать эту тему, потому что скандал мне совершенно не интересен. И книгу-то я писал об истории отъема интеллектуальной собственности, вернее, я хотел показать, как цинично это делалось в советские времена. Так что эта книга не столько о Товстоногове и обо мне, а скорее о времени, об эпохе, о веке-волкодаве. Товстоногова я очень ценю, считаю его своим учителем, как художник он для меня очень высок, однако, что поделаешь, в отношении меня он совершил неблаговидный поступок, и я честно об этом рассказал. Не скрою, это вызвало, особенно среди части петербургской театральной общественности, поток ярости. Но многие люди, которые на меня набросились, просто не читали книгу, как выяснилось. Потому что если бы они прочитали ее внимательно и непредвзято, то, наверное, не позволили бы себе лить на меня ушаты грязи. Я ведь не собирался ни стаскивать Товстоногова с пьедестала, ни себя возводить на этот пьедестал. Потому, когда вы говорите «заноза», я на самом деле улыбаюсь — никакой занозы нет. Я рассказал о нарушении этики в театральной среде. Дефицит ее в театре и сегодня огромный. А ведь без этики, по моему убеждению, и эстетика мертва. Вот моя книга, мой поступок может помочь зазрить совесть и о многом задуматься, может быть, всем нам, в том числе и мне самому, поскольку я руковожу театром. Для меня это большой урок.

ШО Урок в том, что сильный не должен притеснять слабого?
— Ну, вы знаете, в театре главный режиссер облечен не только правом приглашения молодых режиссеров, он еще отвечает и за весь репертуар, его качество. И как вести себя главному режиссеру в отношениях с молодым? У нас и закона нет, который как-то регламентировал бы правила поведения по этой части. Все это приводит к тому, что театр, будучи делом не бесконфликтным, иногда человека душит. В театре все таится в человеческих отношениях.

ШО А вам не кажется, что театр, в каком-то смысле, является маленькой моделью общества, именно в своей закулисной части, а не в части сценической?
— Я как раз и хотел показать это на примере личного случая из 1975 года, времени глухого застоя. Показать, как определенный социум отражался на судьбах каждого из нас.

ШО Сильно ли изменилось время? Для нас вроде бы аксиома, что мы теперь существуем в совсем другой эпохе.
— Эпоха изменилась в том смысле, что сегодня создание своего театра стало более простой задачей, с моей точки зрения, поскольку мы сегодня работаем в бесцензурном пространстве. И каждый, кто имеет, как говорится, режиссерскую мышцу, может попробовать себя. Таких возможностей в то время реально, конечно же, не было. Я, впрочем, их искал и тогда. Можно сказать, что перед вами сидит человек, который кровью, потом и слезами оплатил свое самоутверждение. Это правда. Но сегодня стало и тяжелее, потому что ответственности поприбавилось. Ответственности перед искусством, перед тем, что мы называем служением высшему. Тут нет никакой высокопарности с моей стороны. Потому что во времена, когда деньги решают многое, а иногда даже все, художнику зачастую еще сложнее творить.

ШО Вам не кажется, что «идеология денег» в современном театре привела к тому, что он стал реагировать на общественные боли куда более вяло, чем даже в советские времена.
— Но почему так произошло? Потому что в самом обществе изменились потребности и вкусы. Людей тянет к развлечениям. Это факт. Мы можем сетовать по этому поводу, с этим не соглашаться, однако, надо понимать: театр — это то, что здесь и сейчас, это искусство мимолетное, и в силу своей мимолетности связанное с конкретным временем и пространством. С этим временем и с этим пространством. Потому какова жизнь, таков и театр. Конечно, искусство всегда прорывается, оно все равно неистребимо. Но оно может оказаться в загоне, оно может оказаться никому не нужным. Оно теряет под собой почву, потому что ее из-под него вышибают. Эту почву размывают, этот воздух отравляют. Впрочем, может быть, виной тому моя романтика, но я действительно считаю, что искусству в высшем смысле вообще ничего не угрожает. Никогда. Оно как дух. Дух поколебать нереально и невозможно. И всегда, в самые страшные периоды, сталинщины, к примеру, работали и Пастернак, и Ахматова, и Мандельштам, и Булгаков. Да, многих могли уничтожить физически, но само-то искусство было с ними, само искусство осталось непобежденным. Конечно, ценой колоссальных жертв, лишений, испытаний.

Всем завладела пустота

ШО Да, но мы-то, слава Богу, не при Сталине живем. А подлинных событий в искусстве хоть днем с огнем ищи.
— Просто всем и вся завладевает пустота. Пустота пустоту пустотой погоняет. И пустота эта очень хорошо оплачивается. Сегодня масса денег тратится на ерунду, на чепуху. Масса талантливых людей находятся в погоне за золотым тельцом и совершенно не озабочены служением высшему. Сегодня успех можно купить. Его можно продать. Однако фундаментальные ценности как были, так и остаются. В нетронутом виде. Их поколебать все равно невозможно. Они были, есть и будут. И верю, что приближается время, когда победит тот, кто сохранит свое художественное «Я» и не будет потрафлять низкому. Я сейчас, может быть, очень дидактично говорю, но я эти слова обращаю и к самому себе, потому что выдержать сегодня вот этот напор, этот девятый вал пошлости, пустоты крайне сложно. С другой стороны, мы ведь должны заботиться о том, чтобы к нам приходил зритель. Какие бы мы ни провозглашали лозунги чистого искусства и сколько бы ни говорили, дескать, плевать, сколько зрителей у нас в зале и поймут нас или не поймут — дело второстепенное. На самом деле, это абсолютно снобистская позиция, и она тоже часть пустоты.

ШО По вашему собственному замечательному определению, зритель сегодня осериален и опетросянен. Получается, к этому зрителю приходится приспосабливаться.
— Знаете, как говорил один выдающийся революционер, бывают компромиссы и компромиссы. Есть вещи, которые совершенно для меня непозволительны…

ШО А что именно?
— Ну, каждый художник решает это для себя сам.

ШО Ваш личный критерий — где?
— Ой, только не делайте из меня ортодокса. Я вообще считаю, что в театре возможно все. И слово «непозволительно» не означает, что что-то нужно запрещать. Это определяется индивидуально. Скажем, спектакли вашего земляка Андрея Жолдака для меня эстетически неприемлемы. Но это не значит, что я позволю себе заявить: Жолдак неправ, его нельзя показывать. Этого вы от меня не дождетесь. Просто моя эстетическая программа не совпадает и даже в чем-то, думаю, противостоит тому, что делает на театре мой уважаемый, подчеркиваю, уважаемый коллега. Но так было всегда в искусстве. Сколько бы мы ни говорили о противостоянии Мейерхольда и Станиславского, мы все равно должны помнить, что они были не врагами, а эстетическими противниками. Другое дело, что социум, в котором они творили, хитро ими манипулировал. Если же говорить по существу, то сегодня в искусстве происходит не борьба новаторства с нафталином, а борьба культуры и бескультурья. Любой подлинный новаторский поиск все равно укоренен в фундаментальные ценности — свободы, уникальности человеческой личности, осознания, что было что-то до тебя. У сегодняшних наших, простите, новаторов, это качество часто отсутствует. До меня, мол, вообще никого не было. Плевать я на всех хотел. С меня начинается культура. Это хорошо для школярского эксцентричного бунтарства, чтобы привлечь к себе внимание. Но жить с такими сомнительными принципами, строить на них свою творческую биографию невозможно.

ШО Вы рассуждаете в системе классической культуры. Но ведь сегодняшняя культура, и вы это тоже очень здорово подмечаете, носит абсолютно подростковый характер. И это глобальная тенденция. Возьмите кино. Не мной, увы, но точно сказано: сегодня Голливуд на 90% производит фильмы, адресованные, условно говоря, тинэйджеру, въезжающему в зал на роликах с пакетиком попкорна в руках. Потому возникает вопрос. Не кажется ли вам, что эта борьба культуры и бескультурья, активную фазу которой мы наблюдаем, по крайней мере, минимум полтора десятилетия, весьма негативно, разрушительно повлияла на саму систему русского репертуарного театра. Его классическая модель — театра-дома — стоит перед страшным вызовом. Свой театр «У Никитских ворот» вы сохранили в этом качестве. Но в целом мы видим постоянные блуждания актеров с места на место, неестественное существование несовместимых спектаклей в афише одного коллектива. И раньше этот театр-дом часто напоминал не особняк, но коммунальную квартиру, где люди все же связаны какими-то отношениями. Сегодня же все чаще наши труппы похожи на неуютные гостиницы.
— Эти отмеченные вами разрушительные тенденции — безусловно, наша сегодняшняя реальность. На наших глазах происходит, если хотите, саморазрушение того театра, который строился в течение последнего века. И государство занимает по отношению к этому процессу, к сожалению, по меньшей мере, близорукую позицию. Кажется, политика рассчитана на то, чтобы легитимно обанкротить существующие театры. На мизерные государственные дотации театр прожить не может. А заработать театру закон не дает. Театр из-за этого задыхается, гибнет, мучается. Это сознательная политика, нацеленная на разрушение театрального дела. Иначе я это уже и не квалифицирую. Потому что над нами нависает вопрос передела собственности. Если театр обанкрочен и не в силах зарабатывать на новые постановки и оплату труда актеров, значит, его надо распускать. А его собственность может быть перепродана и отдана в другие руки. Вот что нас ждет, 700 российских театров, в ближайшие три-пять лет, если не будет решительного поворота в сторону сохранения репертуарного театра. Даже в советском театре эта система давала уникальные явления, несмотря на засилье цензуры. Но ведь цензуру еще в советское время, при Михаиле Сергеевиче Горбачеве, выбросили на помойку.

Есть театры-олигархи и театры-бомжи

ШО То есть дело, на ваш взгляд, в цинизме власти, а не в ее непросвещенности?
— Конечно. Сегодня диспозиция в театре точно отражает структуру общества: есть театры-олигархи и театры-бомжи.

ШО Ну, и барахтающийся средний класс? К которому вы себя, вероятно, относите. Мы говорили о том, что вам в нынешнем театре не нравится, а не могли бы вы привести и противоположные примеры. Того, что вам из сделанного вашими коллегами –– по душе. Что-то восторг у вас вызывает?
— Ну, конечно. Может, я чуточку сгущаю краски, но люди-то в театр по-прежнему ходят. Я за 24 года существования своего театрика никогда не знал, что такое пустой зал. Более того, вокруг коммерциализация, но у меня много лет идет чеховский «Дядя Ваня», наверное, один из лучших моих спектаклей. Спектакль в стиле «живого академизма». Так вот после окончания спектакля до сих пор зрители хватают меня за локоть и шепчут в ухо. Был случай, когда зритель меня так поймал и шептал как заклинание: «Я сегодня был в раю». Для меня это лучшая рецензия. Извините, что я о себе. Но ведь потрясающе, что Любимов в свои 90 лет продолжает работать. Да, социум изменился, но он работает — и его надо смотреть. Прекрасный спектакль, с моей точки зрения, Александр Морфов, болгарин, поставил в «Ленкоме» по «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи с блистательной работой Саши Абдулова. Тот же Морфов потряс меня «Дон Жуаном» Мольера и шекспировской «Бурей» в санкт-петербургском театре имени Комиссаржевской. Спектакли европейского класса, и самое главное — публика на них ходит, неистовствует, рукоплещет. Отменно работает Петр Наумович Фоменко, есть отличные спектакли у Сергея Женовача. Может быть, сегодня нет театров-лидеров, властителей дум, к которым мы привыкли в 60-е годы, но есть спектакли, и есть возможность выбора. И есть сама возможность. Для молодых, в частности. Я не все признавал в так называемой «новой драме», но и там есть свои высокие достижения. В моем театре идет пьеса Максима Курочкина, кстати, киевлянина, «Истребитель класса Медея», «Черное молоко» Василия Сигарева. И работы эти на сливочном масле, как я люблю говорить. В русской провинции есть много любопытных явлений. Так что бесцензурное пространство само себя обеспечивает. Другое дело, что у меня есть претензии к вашему брату, к критикам, поскольку именно критика формирует театральную атмосферу. Вот в ней, по-моему, много нечистого и нечестного. Критика стала покупная, и это не секрет. Занимается клановым обслуживанием, что и при советской власти было омерзительным. Были правые и левые. Одни прогрессивные тенденции поддерживали, а другие мракобесие. А сегодня есть в театре, как я ее называю, молодежная тусовка. И живет она по каким-то особенным правилам. Свои поддерживают своих. Есть масса критиков, чье слово я уважаю, но ко мне они даже не заглядывают на премьеры. Наверное, я для них старпер. Какой-то обломок империи, сброшенный с парохода современности. В статьях нет анализа и много пустого стеба. Рецензии превратились в ернический пересказ сюжета. Как у Саши Черного: «Все мозольные операторы нынче пошли в юмористы». Теперь, иногда складывается впечатление, они пишут о театрах. Якобы с иронией, якобы с ехидцей. И этот тусовочный подход, кстати, тоже хорошо оплачивается. Потому что есть лощеные журналы. Где лощеная критика поддерживает лощеные спектакли. Так возникает лощеная политика. Искусство от этого не выигрывает. Но, повторю, оно живет по своим законам и может обойтись без всего этого.

ШО Что еще вас тревожит?
— Попса. Имитация счастья лощеной жизни. Человеческая опустошенность.

ШО Но откуда она взялась?
— Корни глубокие. Во-первых, из безбожия она выросла. Во-вторых, из постоянных обманов. Вера слаба, а надежды оборачиваются иллюзиями. Есть, конечно, и некоторое разочарование из-за недодемократизации России, если можно так выразиться. Тревожит и близорукая внешняя политика страны. Не очень хорошо наши нынешние власти, по-моему, выбирают друзей и врагов в стратегическом плане. Опасности, которые нависают сегодня над миром, рождаются прежде всего на Ближнем Востоке. И Россия это прекрасно понимает. Но почему тогда война в Ираке или казнь Саддама Хусейна, который перед своим народом выглядел палачом и мерзавцем, вызывает у наших политиков доктринерские вздохи? С моей точки зрения, американцы в Ираке сегодня воюют и гибнут в том числе и за Россию, а не за мировое господство Соединенных Штатов, как многие российские политики стремятся сегодня доказать. Ведь опасности для нас и Америки тождественны. Просто там было 11 сентября, а у нас нет.

ШО Но и у вас были Чечня, Беслан, захват заложников на «Норд-Осте», среди которых и ваша дочь оказалась, я знаю.
— Вот я и называю это нонсенсом и близорукостью. Потому что эти главные геополитические опасности или трактуются превратно, или вообще отбрасываются. Это надо осознавать. Иначе мы окажемся заложниками своей же слепоты.

ШО Хочется завершить нашу беседу все-таки на оптимистической ноте. Потому хочу спросить, с чем ваши человеческие надежды связаны?
— Да они у меня совсем простые. Дело моей жизни — это создание театра «У Никитских ворот». Новый театральный сезон мы должны открыть в новом здании. Там будет зал на 300 мест и большая сцена. Отмечу в этом году 70-летие и продолжу строить свой театр. Вы начали разговор с воспоминания об «Истории лошади». Сейчас мы снова за нее возьмемся, а на главную роль я позвал Валерия Сергеевича Золотухина.

ШО А «Бедную Лизу», с которой вы дебютировали на профессиональной сцене, тоже в новое здание пустите?
— Есть спектакли, которые идут по двадцать лет, а снимать с репертуара их жалко. Они и публике нравятся, и живыми остаются. Хорошо, видно, сделаны. Так что у меня в жизни была не только удачная «История лошади», присвоенная Товстоноговым.

Беседовал Сергей ВАСИЛЬЕВ

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 47634 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Гость
  • e-mail: ficahacha@yandex.ru

Спасибо, очень интересная заметка.

опубликовано: 13:31/24.01.2013
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode