шо нового

Мёртвые сказочные герои
15:05/31.03.2012

МЕРТВЫЕ СКАЗОЧНЫЕ ГЕРОИ

31 марта исполняется 130 лет доброму сказочнику Корнею Ивановичу Чуковскому, придумавшему или не придумавшему доктора Айболита, Бармалея, Мойдодыра, Муху-цокотуху, Тараканище, Бибигона и других детских сказочных героев.

        Все детские сказочные герои, где бы они ни рождались, что бы ни делали и чего бы ни хотели от жизни, умирать приходят непременно в Россию. Русская литература ― страна мёртвых, и конечно же, самые мёртвые в ней ― это дети и их маленькие детские кумиры. Настолько маленькие, что их маленькая смерть приходит к ним незаметной ― так, что они и сами её не замечают. Как и не замечают всего остального, например того, что давно уже живут не в своей Англии, Америке или Италии и что зовут их теперь не Доктор Дулиттл, Пиноккио, волшебник из страны Оз, джинн, лесной народец Бруни, а иначе, по-другому ― доктор Айболит, Буратино, Гудвин, Хоттабыч, коротышки Незнайка, Винтик, Пилюлькин, Цветик и так далее.

       Разумеется, не очень хорошо и не очень красиво, что их никто об этом заранее не предупреждает, так сказать, не делится с ними своими планами, но таковы уж законы тех жанров, которые рождают сказочных героев и в которых они умирают. Если бы этих законов не было, то не было бы и многого другого, в том числе и самих сказочных героев ― таких весёлых, опрятных, красивых и жизнерадостных.

      Я не знаю, но вы ведь тоже не знаете, почему последней страной, а проще говоря ― кладбищем для детских сказочных героев становится именно Россия, её литература. Возможно, смерть в России значит для них немного больше, чем смерть в другой стране. Или они видят в такой смерти какую-то новую, особую перспективу. Или наоборот, смерть в России для таких существ ― признак не ума, а глупости и недальновидности. Но это всего лишь мои догадки и предположения, как обстоит всё на самом деле, повторяю, мне неизвестно. И вряд ли когда-нибудь я узнаю, почему сказочные дела складываются именно так, а не иначе, разве что какой-нибудь заморский сказочник или сказочница, может быть, Джоан Роулинг, напишет обо мне волшебную историю, где я уже буду не я, а, допустим, какое-то абсолютно сумасшедшее существо, пусть даже и без собственного имени, а потом один их тех русских писателей, кто считает себя вправе называться современным Корнеем Чуковским, или Алексеем Толстым, или Александром Волковым, или Лазарем Лагиным, или ― почему нет? ― Николаем Носовым, возьмёт от меня ровно столько, сколько ему будет нужно, и, убрав с его точки зрения, лишнее, обогатит мной серебряный фонд русской литературы детства.

         Вот тогда-то ― ассимилировавшись и пустив корни на новой почве, в сознании самых маленьких читателей, которые и читать-то ещё не умеют, ― я, умирая, пойму, что значит русская литература для таких, как я, оболтусов, обалдуев и сорванцов. Разве не сорванцом был Буратино в ту пору, когда его называли Пиноккио? Или Аня, когда она ещё была Алисой? Или даже герои более взрослого, а значит менее детского, произведения ― «Пира во время чумы» Александра Пушкина, в то время, когда они ещё считались персонажами «Чумного города» Джона Вильсона?

          Однако обалдуйство, душевное непостоянство и умение кривляться на все лады ― не те качества, которыми кто-то в наши дни способен заслужить смерти в русской литературе, теперь для этого требуется много больше ― как минимум, иметь в душе чёткий нравственный стержень, чтобы правильно ставить в литературе вечные вопросы бытия ― о добре и зле, людях и нелюдях, должном и сиюминутном ― и правильно на них отвечать ― то, что мне ― и как человеку, и как персонажу, ― к сожалению, никогда не удавалось.

          Но это не значит, что путь к русской смерти для меня фатальным образом закрыт, нет, просто он будет на несколько шагов и страниц длиннее, вот и всё. Ведь и арабский джинн из «Тысячи и одной ночи» сначала был джином английским в «Медном кувшине» Энслея, а потом уже русским в «Старике Хоттабыче» Лагина. А носовский Незнайка прежде, чем стать Незнайкой, побывал и в «Приключениях лесных человечков» Анны Хвольсон, и ― несколько ранее ― в Канаде, в стихах и рисунках Палмера Кокса.

        Найти правильное место для смерти ― может быть, самая важная вещь в литературе. Если твой мир ограничен белыми, как борода доброго сказочника, как зубы дракона, полями страниц, если эти поля ― Арктика и Антарктика ― зажали тебя так, что не продохнуть, тебе не остаётся ничего, кроме как умереть. Но человеческая смерть с её логичными, устоявшимися веками правилами не действует на страницах книг, останавливается, как перед закрытой дверью, перед входом в книгу и смотрит на нас грустными глазами. «Смерти нет», ― читаем мы в её грустных глазах, в которых, если хорошо присмотреться, и в самом деле написано «смерти нет».

         Но я увлёкся. «Умереть, уснуть», «смерть ― это забытьё», «смерть ― это небытие» и тому подобные чисто литературные рецепты не годятся для литературных персонажей. Для того, чтобы умереть, им не нужно переходить из одного состояния в другое или менять свой облик. Признание-непризнанность и величина послужного списка тоже не имеют к ней никакого отношения. Если бы кто-нибудь задался целью разыскать то слово, что хоть как-то характеризует смерть литературного персонажа, то, на мой далёкий от идеала взгляд, на мой вкус, этим словом могла бы быть только «разгерметизация». Или «экстаз». То есть ― выход из себя, после чего на бумаге остаются лишь донельзя перепуганные буквы, некогда составлявшие имя сказочного героя.

         Даже если оставленные без присмотра, бесхозные буквы и не разбегутся, сказав друг другу последнее прости-прощай, кто куда, в разные стороны, а, храня верность непонятно зачем и кому, останутся коротать свой век друг подле дружки, чтобы сторожить имя покинувшего их хозяина, толку от них уже не будет, и их преданность окажется абсолютно бесполезной ― она не вернёт того, кто, разгерметизировавшись, навсегда оставил этот книжно-бумажный мир с его дурацким расписанием всего и вся на десятки лет вперёд и жёсткими правилами игры, напоминающими правила игры в хоккей на траве.

         О том, что бывает после смерти с людьми, нам, слава богу, известно. О том, что происходит после смерти с детскими сказочными героями, нам не узнать никогда. Конечно, мы ― вы и я ― можем предположить, что, умирая, они тоже получают отпущение всех грехов и долгожданные права и свободы, в том числе право на отдых и свободу передвижения, но, рассуждая таким исключительно человеческим способом, мы с вами будем говорить о себе и своём будущем, а уж никак не о жизни после смерти героев сказок, которые, как мы знаем, отличаются от нас не только ростом, длиною носа или талантом лечить зверей, но ― главное ― придуманностью, ненастоящестью, нечеловечностью.

        И последнее ― почему именно детские сказочные герои? Ведь приходят же в Россию, её литературу, и селятся там Доны Жуаны, Фаусты, Доны Кихоты, Гамлеты и многие иные чисто взрослые персонажи, истории которых уж никак не рассчитаны на восприятие маленькими душами. Почему одни приходят и умирают, а другие ― взрослые герои ― остаются и живут как так и надо? Нет ли в этом несправедливости или какой-нибудь древней, чей возраст насчитывает не одно тысячелетие, тайны? Нет, всё в порядке, всё соразмерно, так и должно быть. Каждому ― своё, и это совершенно нормально.

Андрей Краснящих

рейтинг:
5
(1)
Количество просмотров: 27709 перепост!

комментариев: 3

  • автор: Барбос
  • e-mail: 111@usa.net

понятно...
Свобода слова.
:)

опубликовано: 14:21/15.04.2012
  • автор: Барбос
  • e-mail: 111@usa.net

...ну, и где комментарий?

опубликовано: 14:20/15.04.2012
  • автор: Барбос
  • e-mail: 111@usa.net

Прочитал.
Ощущение, что стал свидетелем мастурбации автора.
Не гей, поэтому не вдохновило.

опубликовано: 14:18/15.04.2012
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode