шо нового

Манон Луазо: скрытой камерой, без бронежилета…
18:50/28.03.2011





ШО ПРО СОБЕСЕДНИКА:

 

 

Манон Луазо (Manon Loizeau) – французская журналистка и автор документальных фильмов. В 1993 году она села в поезд и поехала через всю Россию, чтобы лучше познакомиться со страной, язык которой она изучала в университете. Ей было всего 22 года. По приезду - Манон Луазо начала работать специальным корреспондентом на Би-Би-Си и в газете «Le Monde», и тогда же сняла свой первый документальный фильм, который вышел в прокат в 40 странах мира.

 

В 2000 году Манон Луазо тайно приехала в Чечню для съемок фильма о второй чеченской войне и о чеченском синдроме у солдат. В тот год режисеру пришлось побывать во множестве экстремальных ситуаций – артобстрелы, бомбежки, по снайперским огнем… 

В 2006 году, Манон Луазо получила премию Альбера Лондр (Prix Alert Londres) за документальный фильм « Проклятье родиться девочкой» («La Malédiction de naître fille») о детоубийстве младенцев женского пола в Индии, Пакистане и Китае.

 

 

 

 

 Мы встретились с Манон Луазо  на киевском фестивале документального кино в правах человека “Docu Days UA”. Публика должна была познакомиться с ее последним фильмом «Серийные убийства в стране Путина» («Meurtres en série au pays de Poutine»). Беседа велась на своебразном суржике: Манон Луазо свободно говорит на русском, но, иногда – мы перепрыгивали с языка на язык в диапазоне от украинского до английского, с пересадками на французский.

Документалистика, как творчество - заведомо несет в себе политическую, социальную составляющую?


Тут нет однозначного правила. Это зависит от страны, в которой все происходит. Если это закрытая страна – то искусство в ней часто связано с политикой. Особенно такой жанр, как документалистика. Съемка вживую.

Закрытая страна?

Например, Россия.  В «дикие 90-е» - это была страна зарождающейся свободы, вперемешку со всеобщим бардаком. Я приехала в Россию в 93-м и прожила в ней -7 лет. После прихода Путина к власти - все изменилось, в сторону сворачивания свобод.   Нынче большинство российских коллег, работающих в СМИ, в документалистике вынуждены или предпочитают промолчать о реальных социальных проблемах, не сказать лишнего, чтобы навлечь на себя гнев чиновников. Понимаю – они просто хотят остаться в живых, получать заплату и аккредитацию на  важные мероприятия. У многих из них – семьи…  Но, существуют и те, что не хотят примириться с обыденностью. Их деятельность превращается – в личную войну за свободу слова, в политический акт.  К примеру, выставка в галерее Марата Гельмана, на которую напали неонацисты, выставка в музее Сахарова, после которой – директору музея угрожали смертью… Или, например, такая закрытая страна, как Иран. Я там снимала фильм о революции – показала, как бьют студентов, нашла доказательства пыток в тюрьмах… 

 
 Рядом со мной работали  молодые режиссеры, которые снимают тайком и так же тайно умудряются передавать кассеты с отснятым материалом, для обнародования. Опять же, я снимаю – не политику, а людей, которых эта политика уродует, делает несчастными. Там, где говоришь о свободе – невольно затрагиваешь и политику. Особенно в авторитарных странах. Там, где грань между политическим кино и кино про любовь, цветочки и бабочки – очень зыбкая.

Тогда, получается, что - чуть ли не все ваши фильмы – политические.

Безусловно. Вспоминаю, когда я еще студенткой приехала в Россию и  жила в сквоте художников имени Петлюры – замечательные были времена! Русские отдают все – у них очень щедрая душа.  Так было с шахтерами в Воркуте, так было с военными в Чечне… Как только начинаешь расспрашивать их о семьях, они открываются. Кстати, именно в Чечне я впервые подошла к грани между человечным и звериным.  В таких ситуациях важно показывать настоящих людей. В моем фильме о Чечне - нет не одного трупа. Фильм начинается со сцены в салоне красоты, где женщины от радости начинают просто так спонтанно танцевать. Хотя вокруг снайперы. Это танец жизни, а не смерти.  А заканчивается фильм сценой рождения ребенка. Для этих женщин родить ребенка – тоже политический акт.


Как вам удалось все это снять?


Официально было запрещено работать и снимать в Чечне, общаться с российскими солдатами.  Поэтому я прикинулась беженкой – платок на голову, и вперед!  Благодаря Анне Политковской, которая одна из немногих, в открытую - говорила  о чеченском синдроме, я поехала в Екатеринбург, чтобы побеседовать с раненными солдатами в местном госпитале.  Многие высокопоставленные военные говорили, что Анна – предательница. Но для солдат, лежащих в екатеринбургском госпитале,  Политковская была единственной, кто заинтересовался их историями, кто пришел к ним и выслушал их.  А ведь эти солдаты - обычные мальчишки, которых судьба забросила на войну.   Вернувшись домой – они ощутили последствия этой бойни – внутреннее опустошение и привычку к смерти, тягу к убийству.  Политковская говорила об этих ребятах, как о жертвах. Вот и в Екатеринбурге, общаясь с раненными, я постаралась передать зрителю – такие монологи израненных солдатских душ.

Un génocide silencieux hopto

 

Давайте поговорим об этике. Вот был же запрет снимать в Чечне, но вы снимали. А еще вы используете скрытую камеру. Это этично?


Сейчас у нас во Франции об этом большой разговор: на телевидении есть передача, где все сюжеты сняты только скрытой камерой: журналисты посещают больницы, полицейские участки, и показывают проблематику обращения с людьми.  Я не согласна с принципом создания фильма только на скрытую камеру. Но скрытую камеру можно использовать только тогда, когда это имеет смысл, и сама использовала скрытую камеру только трижды. Как бы широкий зритель узнал о реалиях чеченской войны?

 

В каких случаях скрытую камеру можно оправдать?


Первый раз я снимала на скрытую камеру, когда делала свой первый фильм.  Он - об интернате для умственно отсталых детей. Целый месяц я притворялась медсестрой из специальной миссии для помощи российским интернатам. Дети умирали на моих глазах.  Это был 1997 год.  Когда из Франции приехал оператор, мы спрятали в сумку камеру и начали снимать. Мы снимали 10 дней. Медсестры конечно же видели, что мы снимаем. Иногда они соглашались с нами поговорить на камеру. Они мне открыли глаза на местные реалии. Этот фильм был продан в 40 стран мира, и я пообещала, что никто в России его не увидит. Но потом, один из героев фильма, Сергей Колосков, предоставил без моего разрешения фильм на российское телевидение. После его показа – произошли положительные изменения в законодательстве. Если бы мы не снимали на скрытую камеру – трудно было бы предугадать результат.  А во Франции - скрытой камерой - снимают дома престарелых, в которых плохо обращаются с пожилыми людьми. Но, превращать скрытую камеру – в основной метод работы – не следует.

Периодически вспыхивают дискуссии о том, что в СМИ слишком много негативной информации, и что стоило бы, хоть иногда, показывать и  позитивные вещи…

Мне постоянно об этом говорят. Я ведь показываю только отвратительные вещи. Ужас чеченской войны, убийство Анны Политковской, полониевый скандал, горе солдатских матерей… Для мене мои фильмы – это визуальные рассказы о людях, которые пытаются изменить ситуацию, которые борются. Конечно, приходиться говорить о страшных вещах. Но они ведь существуют.


Получается, что показ проблемных, ужасных вещей – иногда влечет за собой и позитивный результат ?


Да. Показав это, есть надежда изменить ситуацию.  Тем более, что в России все ко всему привыкли. И во Франции все привыкли к социальным проблемам, которые периодически возникают .  Но когда я уехала из России, то чувствовала усталость от того, что ничего не меняется.  Снимать там кино рискованно. И люди, которые участвуют в таких фильмах, тоже рискуют.  Словом, я покинула Россию и поехала в Иран.


Давайте представим, что вы проводите мастер-класс для молодых режиссеров из Украины. Что бы вы им посоветовали? Например, как выбирать тему?


Я бы не смогла им посоветовать что-то конкретное. Лучше бы они мне рассказали, что их интересует. Например, когда мне было 22 года, я села в поезд, поехала в российскую глубинку и начала снимать. Всегда первичны -  идея и желание работать.


Кто финансирует Ваши съемки?


Самостоятельно финансировать кино для меня сегодня невозможно. В начале, когда хватало одной маленькой камеры, то это было возможно. Но сегодня это дорого – оператор, гостиницы, аппаратура, переезды, переводчики. Изменился формат и технический подход к съемкам документального кино. Но, все равно,  для начала - достаточно маленькой камеры. А монтировать можно и на компьютере. Как правило, во Франции режиссер обращается к продюсерам, которые связываются с телеканалами, а они, в свою очередь, оплачивают производство фильма.


Т.е. режиссер через продюсера продает идею на телеканал?


Да. Но сейчас, когда меня уже знают, я сама звоню на телеканалы. В принципе, я могла бы сама открыть продюсерскую компанию, но я не умею решать финансовые вопросы.  

А вот сегодняшние молодые журналисты  чаще думают не о профессии, а о личном комфорте:  нужно найти постоянную, прилично оплачиваемую, работу, симпатичную квартирку, для них важно знать, сколько дней будет продолжаться съемка… А я им объясняю, что достаточно видеокамеры и билета на поезд – и  вперед, за своим первым фильм. Весь мир для них открыт. Такая точка зрения приводит нынешнюю молодежь в замешательство.  Вот,  даже мои ровесники из Школы журналистики, еще в 1993 году говорили, что не стоит ехать в Россию, слишком опасная и непредсказуемая страна. Но я – рискнула и поехала. Нашла работу в «Би-Би-Си» и в «Le Monde». Другие журналисты из Франции появились в России 3 года спустя. 


Ну а почему так происходит с молодыми людьми?


Они живут в обществе, которое боится. Экономического кризиса, экологической катастрофы, безработицы…Конечно, во Франции уже больше пекутся о защите прав работника, о жилье… Хотя я до сих пор снимаю квартиру и с трудом плачу за коммунальные услуги.

После университета я устроилась на работу, но уволилась – не смогла выносить график с 9 до 18. Я свободный художник. А там была просто офисная тюрьма. Как странно, что нынешние молодые люди мечтают только об офисной работе. И в них нельзя бросить камень – сегодня общество требует того же, и  я боюсь за их творчество. Ведь они все пишут одинаково – их так научили в школах журналистики. Их научили быть маленькими послушными солдатиками. Хотя на самом деле важно знать, что хочешь сказать. Нужно высказать свое личное мнение, дать особенную точку зрения.  На телевидении мне часто говорят, что я – представитель последнего поколения настоящих журналистов. Что после моего поколения не было новых молодых интересных ребят. Молодежь думает о своей безопасности и о комфорте. А я сплю на полу, если нужно для дела, и не думаю о страховке или бронежилетах. А еще телезрители устали от одинаковых репортажей. Они хотят субъективной точки зрения. И каналы также хотят услышать особое мнение журналиста.


Сегодня действительно происходит отдаление от объективной журналистики – в почете субъективная точка зрения. А субъективное – это уже практически искусство. Поэтому вопрос – документальное кино это искусство?


У меня нет претензий на то, что мое кино – это искусство.  Хотя мне бы хотелось сделать что-то более творческое. Например, фильм без закадрового текста. Или фильм о ГУЛАГе – Анна Политковская говорила, что в России до сих не произошло переосмысление ГУЛАГа. Искусство – это большое слово. Я чувствую себя свободным художником, но я не могу сказать, что занимаюсь искусством. Это было бы слишком пафосно и не скромно.

 

Ирина Славинская,

специально для «ШО»




рейтинг:
5
(6)
Количество просмотров: 42405 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Олег Шинкаренко
  • e-mail: singingfoot@gmail.com

Хорошее интервью! Сейчас не многие способны вести такую жизнь - на это надо отважиться.

опубликовано: 14:29/29.03.2011
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode