шо нового

Секрет Муму
13:51/31.05.2012




160 лет назад, в мае 1852 года, Иван Тургенев закончил работу над рассказом «Муму», ― и с тех пор сакраментальный вопрос «За что Герасим утопил свою Муму?» не даёт покоя всё новым и новым поколениям читателей. Так всё-таки, за что? В чём тайна?

 

Андрей Краснящих

 

СЕКРЕТ МУМУ

 

«Из домовины смерть хрипло лает, как дог».

Дилан Томас, «Подобно могиле бегущей»

 

Жизнь собачья

 

Принято думать, что собака ― это тот же человек, ближайшая его аналогия, и изображая на письме собачьи страдания, автор решает не экологические проблемы, а всё те же гуманитарные, которые в традиционной постановке уже не разрешить, так они всем надоели, в том числе и самому писателю.

Не только «Муму» Тургенева ― «Булька» Льва Толстого, «Каштанка» Чехова, «Кусака» Леонида Андреева, «Белый пудель», «Ральф», «Барбос и Жулька» Куприна, «Снежок» Акутагавы, «Флаш» Вирджинии Вулф, «Верный Руслан» Владимова, «Белый Бим Чёрное Ухо» Троепольского, а также Бак («Зов предков» Лондона), Эйлин Мейворнин («Рассказ собаки» Марка Твена), Баушан («Хозяин и собака» Томаса Манна), одна собака («Исследование одной собаки» Кафки, и ещё одна собака в «Песне о собаке» Есенина), Шарик («Собачье сердце» Булгакова), Бутс («Ваш покорный слуга пёс Бутс» Киплинга), Каверин («Невыносимая лёгкость бытия» Кундеры) ― ряд можно продолжить, и всё будет мало.

[1]

Хочешь ― умиляйся их преданности, благородству, думай ― «собаки лучше человека»; плачь по ним как по самому себе, жалей их, таких вот несчастных, обиженных, загубленных; возмущайся ― только всё равно ощутима посредине этой искренней жалости какая-то нежалость, одним-двумя словами, фразой вылезающая из-под и оставляющая ― если думать о собаке как о собаке, а не как о тоже человеке ― немного стыдное ощущение удовлетворённости от прочитанного. Нет, всё это, конечно, плохо, и так с ними поступать никоим образом нельзя, но куда деться от себя и того, что с точки зрения какой-то высшей/низшей справедливости ― она соблюдена.
        Конечно, в каждом акте садизма есть великая доля эстетизации и упоения чужой болью как будто своей, только без физиологического дискомфорта ― кайф саморазрушения, танатос в чистом виде, ― но здесь, с собакой, далеко не только это.

 

Как собак нерезаных

 

Законное возмещение давнего морального ущерба ― вот что кровью написано между строк во всех историях о собачкиных страданиях. Ведь, кажется, можно было бы обойтись без излишнего сладострастия в деталях, дать их не так смачно, а то и понизить градус садизма в таких вот ключевых сценах: «Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал верёвкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел её на шею Муму, поднял её над рекой, в последний раз посмотрел на неё… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…»; «Тут я вспомнил про Бульку и пошёл его искать. Он полз мне навстречу и стонал. Я подошёл к нему, присел и посмотрел его рану. У него был распорот живот и целый комок кишок из живота волочился по сухим листьям».
      Или: «Толпа стояла и молча глядела на что-то беленькое, окровавленное, жалобно визжавшее. Это была маленькая хорошенькая собачка; вагон конно-железной дороги переехал её. Она умирала. <…> Дворник не пожалел её, стукнул головой об стену и бросил в яму, куда бросают сор и льют помои. Но она была жива. И мучилась ещё целый день» (Гаршин, «Четыре дня»);

       «В утро, когда мир был маленьким, уютным и прозрачным, весь состоял из родного дома с садом и соседней деревни Фёдоровки, а кончался лесной опушкой и рекой и когда добро и зло ещё не жили раздельно, а пытались уравновеситься и сговориться, ― кучер Пахом, сам огромный и в огромных сапогах, всклокоченный и хмурый с похмелья, шагнул с кухонного крыльца и раздавил насмерть щенка Мушку. <…> Девочка наклонилась, попробовала поднять Мушку, но отдернула руки: это уже не Мушка, а лепёшка из шкурки с раздавленной головой и с налитым кровью глазом, злым и укоряющим» (Михаил Осоргин, «Свидетель истории»); «Она закончила медицинский курс и была оставлена при университете, там в лаборатории проводили какие-то опыты на собаках, изучали деятельность мозга. <…> Она рассказывала, как они там приручают собак, чтобы те откликались на своё имя. Потом их привязывают ремнями к специальному станку. ― Нажимаешь на ручку, ― говорила она, ― и нож отрезает голову. И записываешь наблюдения. Рот открыт, язык прилип к гортани, ноздри трепещут, уши подняты, веки наполовину закрыты, видны белки. Зовёшь: Дружок! Веки приподнимаются, глаза оживают, зрачки поворачиваются, смотрят на тебя. Через несколько секунд веки закрываются. Потом зовёшь с другой стороны: Дружок! Дружок! Снова глаза оживают, зрачки переползают на голос, находят тебя, потом опять потухают. Зовёшь в третий раз ― уже не слышит» (Михаил Шишкин, «Взятие Измаила»); «Всё его существо проникнуто происходящим в хирургической. Он убежден ― собаки знают, что пробил их час. Несмотря на плавность и безболезненность процедуры, несмотря на благие помыслы, которые переполняют Бев и на которые он сам пытается настроиться, несмотря на герметичные мешки, в которые укладываются свежие трупы, собаки ещё во дворе чуют, что делается в клинике. Они прижимают уши, опускают хвосты ― словно ощущая бесчестье смерти; они упираются лапами в землю, их приходится тянуть либо подталкивать, а то и переносить через порог. На столе одни буйно мотают головами направо-налево, норовя вцепиться во что-нибудь зубами, другие жалобно поскуливают, но ни одна не глядит прямо на шприц в руке Бев, который ― они откуда-то знают это ― вот-вот нанесёт им ужасный, уже непоправимый ущерб» (Джозеф Кутзее, «Бесчестье», пер. С. Ильина);

«Собака блюёт. Она блюёт, и рвотная жижа растекается вокруг головы собаки, забивает ей ноздри. Собака пытается поднять голову, и жижа тянется за мордой, висит на скулах, сползает по шерсти. Собака ползёт к людям, несёт им свою плешь, свой свалявшийся в красном хвост, свои слипшиеся рвотой скулы, свои мироточащие глаза. Шея вскидывает ствол и стреляет собаке в голову, трижды, одиночными, и каждый раз попадает. Кажется, что черепная коробка открывается, как крышка чайника. Голова собаки заполнена рвотой. Её рвало внутренностями головы» (Захар Прилепин, «Патологии»).

Бобик сдох

 

Или напротив, совсем уж весело, не без фиглярщинки: «Но Иван Андреевич уже ничего не слышал. Ему удалось поймать собачку, и в припадке самосохранения он сдавил ей горло. Собачонка взвизгнула и испустила дух. <…> ― Амишка! Амишка! ― закричала дама. ― Боже мой, что они делают с моим Амишкой? Амишка! Амишка! ici! О изверги! Варвары! Боже, мне дурно!» (Достоевский, «Чужая жена и муж под кроватью»); «Когда стало совсем темно, Каштанкою овладели отчаяние и ужас. Она прижалась к какому-то подъезду и стала горько плакать. Целодневное путешествие с Лукой Александрычем утомило её, уши и лапы её озябли, и к тому же ещё она была ужасно голодна. За весь день ей приходилось жевать только два раза: покушала у переплётчика немножко клейстеру да в одном из трактиров около прилавка нашла колбасную кожицу ― вот и всё. Если бы она была человеком, то, наверное, подумала бы: “Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!” <…> Но она ни о чём не думала и только плакала. Когда мягкий, пушистый снег совсем облепил ей спину и голову и она от изнеможения совсем погрузилась в тяжёлую дремоту, вдруг подъездная дверь щёлкнула, запищала и ударила ей по боку»; «А пёс остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался к холодной массивной стене, задохся и твёрдо решил, что больше отсюда никуда не пойдёт, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него было до того горько и больно, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи слёзы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок торчал свалявшимися промёрзшими комьями, а между ними глядели красные зловещие пятна от вара» (Булгаков, «Собачье сердце»); «<…> однажды этот ординарный пёс потерпел самое оригинальнейшее крушение! Именно: перебегая дорогу, попал под автомобиль, да так попал, что колесом ему начисто отрезало переднюю левую и заднюю правую ногу. <…> Но тут вот и начинается самое диковинное: остался он, псёнок этот, с одной правой передней и левой задней ногой, причём ходить, конечно, не мог. Это, знаете, как стол, у которого отломаны две ножки, по диагонали. Никак его, чёрта, не поставишь. Но прошло некоторое время, и собака наша стала показывать чудеса… Лежит, бывало, у стенки, греется на солнышке, вдруг ― свистнешь её! Подползёт она на брюхе к стенке, обопрётся об неё боком да вдруг как побежит! <…> Она бегала по принципу двухколёсного велосипеда: сразу приобретала инерцию и мчалась как сумасшедшая! Но стоило ей только остановиться, как она сваливалась набок, тоже вроде двухколёсного велосипеда! И так как ноги её были расположены не на одной линии с направлением туловища по оси, а вкось, по диагонали, то она бегала не прямо, а всегда загибала самые крутые виражи (Аркадий Аверченко, «Шутка Мецената»); «У входной двери, под электрическими счётчиками, рядом с большой костью лежал на боку Лаки и подёргивал задними лапами точно таким же образом, как до прихода доктора вчера вечером. И так же неровно и шумно дышал. <…> писатель успел увидеть, как дёрнулись в последний раз тощие задние лапы Лаки, вздрогнула челюсть, навсегда обнажив его старенькие клыки, и запотела смертью оливина глаза. Тотчас же на морду собаки сели две мухи» (Эдуард Лимонов, «Укрощение тигра в Париже»).
 

Пёс смердящий

 

Все это неспроста, и отношения человека с собакой куда глубже, чем дружок-дружок, гав-гав, иди-сюда-неси-палку. Литература, как ей и положено, всей правды не договаривает, но, увлечённо любуясь собачьими страданиями, на неё намекает.

Зато фольклору деликатничать незачем, народ пса не празднует, более того ― за что-то крепко не любит, и в бытовом языке находим сколько угодно ругательств по собачке, на порядок выше, чем в адрес любого другого домашнего животного. Если петух ― он петушится, потом в петушиной хате сидит, опущенный; курица ― глупая; овца ― тупая; кабан до невозможности толст, козёл вонюч, баран бараном, корова неповоротлива, осёл упрям, свинья грязная и «напился как свинья», а кот и жеребец ― скорее даже похвала; то собака в ругательной лексике бьёт все рекорды. Сука ― самое популярное оскорбление; шавка, кобель, пёс шелудивый; присобачить, насобачиться; брехать; устать, высунув язык, бегать, вилять хвостом, быть голодным, злым, сдохнуть ― всё как собака; собак гонять, псу под хвост; чушь собачья, сучий потрох; собачий холод, собачья работа; замёрз, как цуцик; дерьмо собачье, не твоего собачьего ума дело; ах ты, щенок; вонять псиной; не гавкай; не скули; чё ты подгавкиваешь?

[2]

 Вообще, лаяться и собачиться ― это значит ругаться. Да и самое сильное, самое сакральное ругательство, если верить Б. А. Успенскому, изначально звучало как pesъ jebъ tvoju маtь.

Pesъ. Не козёл, не баран, не кабан и даже не конь; пёс ― куда уж хуже. Пёсье отродье, сукин сын.
 

Каждая собака знает

 

«Человек собаке друг, это знают все вокруг» ― заговаривают зубы кино и литература, а фольклор им отвечает: «чёрного кобеля не отмоешь добела», «сами кобели, да ещё и собак завели», «жил собакой, околел псом», «собаке собачья смерть», «он на брань ― собака», «заживёт, как на собаке», «была бы собака, а камень найдётся», «собака лает, ветер носит», «с собакой ляжешь, с блохами встанешь», «любит, как собака палку», «всех собак спустить», «богат как Крёз, а живёт как пёс», «собака на сене: и сама не ест, и другим не даёт», «суд да дело ― собака съела», «нужна, как собаке пятая нога», «когда собаке делать нечего, она х… лижет».

И так везде. В английском: «under dog» (побеждённый, неудачник), «the dogs of war» (бедствия войны), «to lead smb a dogs life» (отравлять кому-либо жизнь), «go to the dogs» (разориться, пойти прахом), «Ill be dogged if I do it» (будь я проклят, если я это сделаю), «dog-days» (тяжёлые времена), «dogged» (упрямый, угрюмый), «doggery» (скотское, подлое поведение; чернь, подонки).

В немецком: «das ist ein dicker Hund» (это некрасивая история, это наглость), «auf den Hund kommen» (обнищать, опуститься), «J-n auf den Hund bringen» (разорить), «das ist unter allen Hund» (это ниже всякой критики), «vor die Hunde gehen» (сгинуть), «den letzten beißen die Hunde» (последнего собаки рвут), «Hundearbeit» (каторжный труд), «mir ist hundeelend» (хреново мне), «Hundefraß» (отвратительная жратва), «Hundelohn» (жалкое вознаграждение), «Hundepack» (сброд).

Знаменитое польское ругательство ― «пся крев». Из итальянского через французский к нам пришло «каналья» (cane ― «собака», canaglia ― «свора собак», «сброд»). В самом же французском «chien» (собака) одновременно значит и «ужасный» («métier de chien» ― ужасная профессия).

 

К чертям собачьим

 

И вот тут мы, похоже, подходим к самому интересному.

Во всех мифологиях и верованиях есть чёткие указания, приметы, говорящие о том, что пёс каким-то образом напрямую связан с потусторонним, подземным миром; что он ― посланец ада. Собачий вой ― на вечный покой; собака воет книзу ― к смерти, кверху ― к пожару; собака землю роет ― к покойнику; собака валяется ― к ненастью; собака катается по земле ― к дождю или снегу; кто после собаки ест ― у того горло распухнет; коли собака крох не ест после больного, то он скоро умрёт.

Более того, собака ― это, извините, чёрт; в идиомах многих языков они вполне синонимичны: пёс (чёрт), его знает, на кой пёс (чёрт), пёс (чёрт) с ним, «dog it» (чёрт возьми!), ― и ничего с этим не поделаешь.

[3]

Ешь, собака, собаку, а последнюю чёрт съест.

И правда, собака в представлении древних ― существо сугубо адское.

[4]

В чей ад ни загляни ― внутри или около него ужасный пёс: трёхголовый, с извивающимися на шее змеями и хвостом, оканчивающимся головой дракона с огромной пастью, Цербер у врат древнегреческого Аида; страшный Манагармор в скандинавском, норманнском Нифльхейме; древнеегипетский бог мёртвых Анубис, изображавшийся человеком с головой пса или шакала; огненная волчица в мусульманской преисподней; Долина Псов из индейской мифологии ― место, куда уходят мёртвые.

[5]

И если функции Цербера ещё вписываются в свод наших, современных, представлений о собаке как о страже ворот, то раздирающий грешников на куски Манагармор ― уже не кто иной, как только палач, за этим его в Нифльхейме и держат.

[6]

 

Сукин кот

 

Но было в древнегреческой мифологии божество, сыгравшее в последующей, средневековой, да и потом, истории человечества, наверное, самую зловещую роль. Это Геката ― богиня мрака, ночных призраков, кошмаров и колдовства. Страшная, с пылающими факелами в руках и змеями в волосах, Геката в сопровождении ведьм и адских псов носилась по кладбищам и перекрёсткам дорог, устраивая «дикие» охоты ― облавы на случайных путников, которых ночь застала в дороге.

Собака считалась специальным, священным, животным этой богини; ей в жертву приносили щенков. Потом, во времена христианства, когда мифологические пружины ослабли, точнее, были заменены другими, сугубо религиозными, место главного помощника ведьмы совершенно не по теме занял чёрный кот.

А пёс был прощён, реабилитирован и назначен главным другом человека.


На этом деле собаку съел

 

Прощён-то прощён, но за что? Почему и как он сначала оказался главным атрибутом сил мрака и зла, а потом все, вся литература, культура принялись расхваливать верность, преданность и благородство пса?

Ну, положим, не вся. Есть целый пласт литературных произведений, сохранивших то древнее, фольклорное, народное отношение к псу как к животному трусливому, подлому, глупому, алчному и ненасытному, подхалиму и пустобрёху. Отчётливей всего оно выражено в стихотворении Александра Тинякова «Собаки»: «Немало чудищ создала природа, немало гадов породил хаос, но нет на свете мерзостней урода, нет гада хуже, чем домашний пёс. Нахальный, шумный, грязно-любострастный, презренный раб, подлиза, мелкий вор, среди зверей он ― выродок несчастный, среди созданий он ― живой позор. Вместилище болезней и пороков ― собака нам опасней всех бацилл: в кишках у ней приют эхинококков, в крови у ней кипенье тёмных сил. Недаром Гёте ― полубог и гений, ― не выносил и презирал собак: он понимал, что в мире нет творений, которым был родней бы адский мрак. О, дьяволоподобные уроды! Когда бы мне размеры Божьих сил, я стёр бы вас с лица земной природы и весь ваш род до корня истребил!»

[7]

Есть и другой пласт литературы, где пёс предстает в своём исконно мифологическом ― пугающем, инфернальном ― виде. У того же Гёте Мефистофель впервые появляется перед Фаустом в облике чёрного пуделя (потом голова пуделя станет чёрным набалдашником на трости Воланда: «Мастер и Маргарита», как известно, наполовину выкроены из «Фауста»). Страшные, всевидящие собаки-сторожа, с глазами у одной ― как чайные чашки; у другой ― как мельничные колёса; у третьей ― как круглая башня, ― из «Огнива» Андерсена; конан-дойловская собака Баскервилей (о которой, вообще-то атеист, Холмс говорит: «это исчадие ада»); в «Двенадцати» Блока ― безродный пёс, возникающий как антитеза Христу («Позади голодный пёс <…> Впереди ― Иисус Христос»; сюда же ― вот, из «Влюблённого Шекспира» Бёрджесса, о безбожнике Кристофере Марло, который «даже Рождество празднует по-своему, и в яслях на сене у него лежит собака»); и вплоть до Паланика и Пелевина: «В иудейской магической книге “Сефер ’а разим” есть такой ритуал: нужно убить чёрного, ещё слепого щенка ― до того, как у него откроются глаза. Потом написать на табличке проклятие и вложить табличку в голову щенка. Потом запечатать его пасть воском и спрятать голову под порогом дома того человека, которому предназначается проклятие, и он никогда не заснёт» («Колыбельная»); а в «Священной книге оборотня» смешно рассказывается о трёх уровнях оборотничества: первый ― лиса, потом ― волк, третий, самый крутой, ― пятилапый пёс Пиздец, который наступает чему угодно.

Примеров ― километры. Гуще, краше, страшнее и смешнее всего ― в «Собачьей улыбке» Вересаева: чёрт предстаёт перед человеком в виде выдубленной собачьей шкуры, улыбается, «морща нос <…> собачьей такой улыбкой, какой улыбаются очень подлые собачонки».

[8]

 

Вот где собака зарыта

 

Итак, что же это такое ― собака? Собака ― то домашнее животное, с которым человек подписывает соглашение (договор ― говорит Конрад Лоренц в книге «Кольцо царя Соломона») о том, что её есть не будет

[9]

, даст ей кров и пищу, если в свою очередь та перестанет есть его и обязуется охранять, развлекать и приносить ему тапочки. Всех остальных человек приручил ― cделал диких домашними, ― чтобы съесть. Кроме тоже несъедобной, тоже хищника кошки. Что не ешь ты, когда-нибудь съест тебя ― в живом мире горизонтальные законы дружбы работают редко и плохо, зато поразительно хорошо ― вертикальный закон пищевой цепочки. Человек, даже став взрослым, с восьмизарядным пистолетом в одной руке и с Библией в другой, всегда об этом помнил, точнее ― никогда не забывал, чувствовал. И, доверяя, не доверял собаке до конца.

Возможно, в генетической памяти человечества навсегда запечатлелся образ пса ― дикого ли, домашнего ― разрывающего человека в клочья. (Если есть нужда в каком-то медицинском названии подсознательного страха человека перед псом, то пусть это будет синдром Актеона ― того самого мифологического героя, что, у Овидия, охотясь, попал в незнакомый грот и застал там купающимися нимф и саму богиню охоты Диану, которая, в гневе за то, что смертный увидел её наготу, превратила его в оленя. Олень-Актеон бежит от своры своих же псов и хочет, но не может закричать: «Я Актеон! Своего признайте во мне господина!» Свора настигает своего хозяина и разрывает на куски.

[10]

)

К тому же, учтём, хороший пёс подписывает договор не со всем человечеством оптом, а с одним человеком, и согласно самому главному пункту этого договора, не перестает быть врагом всем остальным людям, а становится им врагом в ещё большей степени. Ничто не мешает нам пойти дальше и предположить, что и приручил-то человек пса для защиты не от его, собачьих, родственников ― волков и иных хищников, а от своих. Или даже не столько для защиты, сколько для нападения на них (как в романе Голдинга «Наследники», где первоприрученные перволюдьми собаки преследуют абсолютно неагрессивных неандертальцев): «Фас!»

 Приручённое зло никогда не перестает быть злом, и что взбредёт ему в голову в следующий момент ― человек не знает.

[11]

По какой-то неясной для него причине договор может хоть сейчас быть расторгнут ― со стороны пса; и нормальный человек, нормальная литература этого жутко боятся. И заговаривают ему, не умеющему читать, зубы: «хороший, хороший пёсик», ― больше, конечно, успокаивая себя: психотерапевтический акт, не более. Или ― когда такая психотерапия слабо помогает ― жёстко, садистски описывает мучения и смерть пса, чтобы хоть так, на бумаге, доказать себе, что может сделать с ним что угодно и на время приглушить свой древний страх.

Поэтому и ответ на вопрос: за что герасимы всегда и повсеместно топят своих муму ― может быть и таким: они, герасимы, подспудно знают, что враг проник в дом и в сердце, и пока не поздно, действуют на опережение. Скрепя сердце.

 

 



[1]

И кино, конечно. Фильмов с собаками уже столько, что Каннскому МКФ пришлось придумать специальный приз ― «Собачью пальмовую ветвь». Но далее речь пойдёт только о литературе.

[2]

Ругательства по собачке ― древняя традиция. Ещё у Гомера Елена Прекрасная обзывает себя «сучьеглазой», и живший в III в. до н. э. греческий поэт Ликофрон Халкидский в монодраме «Александра» говорит о Елене ― «сука». Вообще же в Древней Греции собаки считались самыми бесстыжими тварями (ибо только они сношаются в открытую, тогда как все остальные животные ищут для этого уединения). Отсюда, кстати, и прозвище киников-циников (греч. сynikos ― собачий), философской школы, представители которой в своём бесстыдстве-цинизме уподоблялись собакам (прославленный Диоген ― тот вообще прилюдно, у всех на глазах мастурбировал).

[3]

Пушкинский Балда ― наоборот ― называет чертей собаками: «Вот ужо будет вам потеха, вам, собакам, великая помеха». (Пушкин, кстати, вообще собак не жаловал и слёзных стихов и рассказов о них не писал.)

[4]

М. Маковский, автор «Сравнительного словаря мифологический символики в индоевропейских языках», пишет: «Согласно мифопоэтической традиции, собака сопровождала души умерших в загробный (нижний) мир и была неизменным стражем у врат ада. Собака ― символ смерти. <…> Др.-англ. bicce “самка собаки, сука” соотносится с тох. А pakware “плохой, скверный”, лат. peccatumгрех”, и.-е. *bhok- “гореть, жечь”, литов. piktas “плохой, злой, греховный”, и.-е. *bhek- “внешний”, хет. puk “ненависть”, польск. opak “навыворот, наперекор”, русс. бок, боковой “находящийся вдали от центра, в области хаоса”, литов. pikulas “чёрт”, др.-сев. baga “мучить”, др.-в.-нем. apuh “левый”. Русс. диал. хорт “гончая собака” соотносится с лат. in-fernum “ад” <*in-kert-na> <…>. Англ. dog “собака” соотносится с арм. dzoh “ад”, и.-е. *dhok- “гореть, жечь”, др-сев. doegia “умереть”. <…> Лат. canis “собака” соотносится с праформой *kal-nis. Ср. и.-е. *kel- “гореть” <…>, ирл. coilean “собака”, прусск. gallan “смерть” <…>. Русское слово собака не является заимствованием, а соотносится с др.-сев. baka в парном слове grey-baka “сука” (др.-сев. grey означает “собака”, а также “злоба, ярость”). <…> возможно, что в русск. собака элемент se- ― отрицание, употреблённое из соображений табу, а корень соответствует тох. А отр- “долой, прочь”, “загробный мир” <…>».

5 Что внутри ада христианского ― до сих пор не ясно. Основоположник на этот счёт не слишком распространялся. Зато, если верить евангелистам и их переводчикам, запросто ругался по собачке. Знаменитое «не мечите бисер перед свиньями», кстати, в полном виде ― это «не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7:6). Да и Иоанн, вслед учителю, говорит, что «вне» ― за воротами Небесного Иерусалима ― останутся «<…> псы и чародеи, и любодеи и убийцы, и идолослужители и всякий любящий и желающий неправду» (Откровение 22:15).

[6]

Страж и палач. Палач ― чем проще всего объяснить непредсказуемость собачьей атаки, как не инфернальным возмездием за грехи? (А уж совесть, которая никогда не бывает предельно чиста, сама подскажет, за какие конкретно.) Недаром же ещё одни обитательницы древнегреческого Аида, богини мести Эринии (т. е. в переводе ― «гневные»; в римской мифологии им соответствовали фурии): Алекто, Мегера и Тисифона ― порождённые матерью-землёй Геей, впитавшей кровь оскоплённого Урана ― изображались с лицом в виде собачьей морды и не говорили, а лаяли. «Грозные, с бичами и змеями, преследуют они преступника; не дают ему ни минуты покоя и терзают его угрызениями совести; нигде нельзя скрыться от них, всюду находят они свою жертву» (Н. Кун, «Легенды и мифы древней Греции»). К инфернальным инстинктам пса, логически не объяснимым для человека, относятся также его, пса, страсти копать землю и выть по ночам. «Быстрыми, нервными движениями чей-то пёс раскапывал землю и уже выкопал целую яму. Пьер смотрел на собаку, и его колотила нервная дрожь. Я видела, что он весь взмок, словно сам копал эту яму. А поджарый пёс всё рыл и рыл, и яма делалась всё глубже. И тут Пьер завопил: “Останови его! Он же роет туннель, и меня туда затянет, я задохнусь! Я уже задыхаюсь!” Я прикрикнула на пса, и он, поджав хвост, отскочил в сторону и исчез. Но яма осталась, и Пьер смотрел на неё так, будто вот-вот рухнет в неё» (Анаис Нин, «Je suis le plus malade des surrealistes»). «Наступила ночь. И когда уже не было сомнений, что она наступила, собака жалобно и громко завыла. Звенящей, острой, как отчаяние, нотой ворвался этот вой в монотонный, угрюмо покорный шум дождя, прорезал тьму и, замирая, понёсся над тёмным и обнажённым полем. Собака выла ― ровно, настойчиво и безжалостно спокойно. И тому, кто слышал этот вой, казалось, что это стонет и рвётся к свету сама беспросветно тёмная ночь, и хотелось в тепло, к яркому огню, к любящему женскому сердцу. Собака выла» (Леонид Андреев, «Кусака»). «Только ветер вокруг, и я замерзаю. А собаки воют ― сил нету как. Кому-нибудь придётся их прикончить» (Мигель Брианте, «Собак придётся прикончить»). Пёс так самозабвенно роет яму, будто одержим стремлением попасть туда ― под землю, домой. Кто традиционный сосед пса по аду? Как правило, змеи и дракон (в Нифльхейме расправляться с грешниками Манагармору помогает чёрный дракон, пожирающий и затем изрыгающий убийц и клятвопреступников; Цербер со змеями на шее и головой дракона на кончике хвоста ― это вообще драконозмеепёс). Змея ― потому что пресмыкается, да и живёт в земле. Огнедышащий дракон ― тоже понятно: персонификация вулкана и грозы. Собака ― потому что землеройка.

 

 

7 Тиняков запросто мог бы сослаться и на Байрона: «Мой пёс поплачет день-другой, разбудит воем тьму и станет первому слугой, кто бросит кость ему» («Паломничество Чайльд Гарольда»).

8 И ещё хорошо у Горенштейна, в «Спорах о Достоевском», сон Романа Эдемского: «Была оттепель, беспокойная ночь, дождь пополам со снегом… Дождь в декабре… Заснул я поздно. Снится, иду я где-то, где уже не помню, вижу играют собаки между собой и чудится среди них то ли крупный козёл, то ли свинья, то ли некое непонятное существо, тоже с ними играет… Однако страха не испытываю и приглядываюсь к их игре с удовольствием. Я люблю, когда животные между собой играют. И тут замечаю: не козёл это и не свинья, а всё-таки собака… Вернее, пёс… Это слово более к месту. Ростом с крупного козла, шелудив, клочья серой длинной шерсти на нём, грязен он и голоден, завалившийся живот, рахитичные лапы, большая голова ― то ли собачья, то ли волчья… Продолговатая… Огромные глаза, серые, мокрые… Сливы водянистые ― вот какие глаза. Но разрез глаз не поперёк морды, как обычно, а вдоль. Я подошёл ближе, собака остановилась, играть бросила, повернула ко мне голову и смотрит недолго, но без видимой злобы. Холод, вот что там во взгляде… Глаза серые, но это не цвет живого серого глаза, а серость воды в дурной день. Однако я не пугаюсь, а как обычно, когда вижу большую опасную собаку, поворачиваюсь и ухожу. И, только проснувшись, понял ― это бес!»

9 Корейцы, китайцы ― особый случай. Но у них там и мифологическая модель мира иная, и пёс в ней ― существо не подземное, а небесное.

10 Как и великого Еврипида, которого, по преданию, скормили собакам Македонии.

11 Друг и враг. Чаще всего непредсказуемое превращение из одного в другого имеет под собой и вполне биологические обоснования. Эпизоотии бешенства, вирус которого поражает нервную систему и усиливает неконтролируемую агрессию. («Расстрелять как бешеных собак» ― популярный риторический оборот в советские тридцатые.) А как можно всецело доверять себя пусть и лучшему другу, если он в любую минуту может взять и взбеситься?

 




рейтинг:
4.7
(3)
Количество просмотров: 111583 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode