шо нового

Льгота Слуцкого
00:06/09.05.2012




Из всех поэтов-фронтовиков для нас важнейшим остаётся Борис Слуцкий. Писать стихи после Освенцима нельзя, если это не проза. «Слуцкий стремится к синтаксически очень простой, приближающейся к прозе, структуре стиха и к естественному языку, обогащённому историческими элементами и бытовизмами» (Вольфганг Казак).                      

 

Андрей Краснящих

 

ЛЬГОТА СЛУЦКОГО

 

Родившийся в Славянске Донецкой области поэт Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986) с 1922-го по 1937 год жил в Харькове: детство и отрочество. «Как будто бы доброе дело я сделал, что в Харькове жил, в неполную среднюю бегал, позднее — в вечерней служил <…>» — это из стихотворения «Тридцатые годы».

 Есть ещё «Музыка над базаром»: «Я вырос на большом базаре, в Харькове, где только урны чистыми стояли, поскольку люди торопливо харкали и никогда до урн не доставали <…>» — любимое стихотворение Иосифа Бродского, читавшего его наизусть. Бродский считал себя последователем Слуцкого, сказал о нём: «Слуцкий почти в одиночку изменил тональность послевоенной русской поэзии… Ему свойственна жёсткая, трагичная и равнодушная интонация. Так обычно говорят те, кто выжил, если им вообще охота говорить о том, как они выжили, или о том, где они после этого оказались…»  Речь о ней же ― о прозаизации стиха, переставшего у Слуцкого петь о своём и заговорившего языком улицы, двора, базара — ломано, как бы неправильно, не подбирая слов.

         «Музыка над базаром» — не единственное стихотворение о Конном рынке, рядом с которым он жил (дом не сохранился). «Как говорили на Конном базаре?», «Первый доход: бутылки и пробки…», «Председатель класса» — тоже о нём: «На харьковском Конном базаре в порыве душевной люти не скажут: “Заеду в морду! Отколочу! Излуплю! А скажут, как мне сказали: “Я тебя выведу в люди“, мягко скажут, негордо, вроде: “Я вас люблю”».

          Ещё стихотворение «Кульчицкий» — погибший в сорок третьем поэт Михаил Кульчицкий был его другом, они вместе ходили в литературную студию Дворца пионеров, оба — Слуцкий первым — уехали в Москву, в Литинститут.

         Достаточно посмотреть на названия, которые Слуцкий давал сборникам своих стихов, чтобы увидеть, что его интересовало больше всего, — время и память: «Память» (1957), «Время» (1959), «Сегодня и вчера» (1961), «Современные истории» (1969), «Годовая стрелка» (1971), «Доброта дня» (1973), «Продлённый полдень» (1975), «Сроки» (1984).

         Время — бремя: «Но времени тяжкое бремя таскать — не перетаскать» («Тридцатые годы»), — оно структурирует жизнь человека, втискивает её в минуты и в секунды, годы, подчиняет правилам, обезличивает, делая похожим на остальных, никем.

         Память — нагрузка ко времени, вернее, та её часть, что поселилась внутри человека и управляет им. Единственный шанс ощутить себя кем-то — забыть о происходящем, уйти в себя: «И в соседнем киоске купишь “Рассказ о семи повешенных”. Сядешь с книгой под акацию и забудешь обо всём на свете» («Первый доход: бутылки и пробки»), «Так себя самого убивая, то ли радуясь, то ли скорбя, обо всём на земле забывая, добывал он стихи из себя» («Кульчицкий», заключительная строфа, а до неё: «целый день», «в предвечерний час», «больше часу», «через час» — стих перенасыщен временем, и в предыдущем: «вечерами», «утром»).

         Для тридцатых годов Слуцкий нашёл метафору: «Трамвай, пассажирами полный, спешит, от застав до застав. А мы, как в набитом трамвае, мечтаем, чтоб время прошло <…>» («Тридцатые годы»), — но она может характеризовать и любую эпоху вообще: сороковые, война — это, как помним из хрестоматийного, запертые в трюме корабля лошади — смысл тот же. Дело не в эпохе — в самом человеке: он не свободен. Почти всегда.

         «И всё же тридцатые годы (не молодость — юность моя), какую-то важную льготу в том времени чувствую я» («Тридцатые годы»). «Льгота» здесь удивительно не на месте, если иметь в виду только «привилегию», и на месте — если «полное или частичное освобождение от соблюдения установленных законом общих правил».

         Это не самое обыкновенное слово «льгота» Слуцкий использует в ещё одном «харьковском» стихе, там оно уже чётко будет противопоставлено «долгу» и «обязанности»: «Единственная выборная должность во всей моей жизни, ровно четыре года в ней прослужил отчизне. Эти четыре года и четыре — войны, годы — без всякой льготы в жизни моей равны» («Председатель класса»; педалирование «года», «годы», разумеется, и здесь не случайно).

         В стихе «Тридцатые годы» ответ о «какой-то важной льготе» упрятан. «<…> соей холодной питался, процессы в газетах читал, во всём разобраться пытался, пророком себя не считал. Был винтиком в странной, огромной махине, одетой в леса <…>» — это не льгота, наоборот, всё тот же «трамвай».

         Но в таком, кажется, простом стихе «Первый доход: бутылки и пробки» книжка — средство «забыть обо всём на свете» — покупается на деньги от собранных на базаре бутылок и пробок. В «Председателе класса» две картинки: базар и школа, где рассказчик — «без всякой льготы» — служит председателем класса. А в «Как говорили на Конном базаре?» первую строчку продолжает «Что за язык я узнал под возами? Ведали о нормативных оковах бойкие речи торговок толковых?»

         Базар — «заплёванный, залузганный, замызганный, заклятый ворожбой, неистовою руганью заруганный, забоженный истовой божбой» — это «позорная погань» и не человек — зверь, живущий инстинктами: «Лоточники, палаточники пили и ели, животов не пощадя. И тут же деловито били мальчишку вора, в люди выводя».

         Об этом звере надо писать с омерзением, но Слуцкий пишет с восхищением. У него нет выбора: либо «трамвай», где все от рождения до смерти прижаты друг к другу понятиями нормы и долга, либо базар — дикий, шумный, неуправляемый, единственное, что осталось от первобытного хаоса в чистом виде. От того времени, когда и времени не было.

           

 





рейтинг:
5
(2)
Количество просмотров: 20823 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


лодки Барк в Черкассах