шо нового

Другие барабаны Лены Элтанг
14:52/17.03.2012






 Интервью
из свежего номера "ШО" (март-апрель) 2012

 

                            Лена Элтанг:
"Мы в тюрьме, только не все способны это понять..."

Самая европейская из современных русских писательниц рассказывает «ШО», как она в детстве украла ребенка, уверяет, что ее Костас Кайрис не имеет ничего общего с набоковским Цинциннатом, признается в любви к Марио Варгасу Льосе и объясняет, что все ее герои пишут, потому что у них нет другого выхода.

 

беседовал Юрий Володарский.
фото из архива Лены Элтанг

 

ШО Лена, скажите, вы в детстве часто болели? Обычно книжными мальчиками-девочками вырастают те, кто в детстве много болел и вместо того чтобы гонять мяч или прыгать со скакалкой лежал в постели и читал. У вас было как-то так или иначе?

— Как ни странно, я как раз была из тех, что прыгали во дворе со скакалкой будто умалишенные. И съезжали с ледяной горки на ногах. И с упоением гоняли жестяную банку по расчерченному асфальту. Это еще что: один раз мы с подружкой Лизкой украли ребенка у зазевавшейся мамаши — она его оставила в коляске и пошла звонить, наверное, а мы решили, что ребенок остался без семьи, взяли его и трепетно принесли ко мне домой. Решили, что сами воспитаем. Шум и ярость в доме до сих пор помню, странно, что милиция не приехала.

При этом я была читака грозная (по выражению бабушки) и читала ночами напролет, а перечитав детские книжки, принялась таскать взрослые — вставала на табуретку и брала у деда в кабинете. Помню себя в седьмом классе, с тайным восторгом читающей Апулея, завернутого от греха подальше в суперобложку от «Молодой гвардии». Теперь я прыгаю гораздо меньше, но читаю столько же. Недавно мне сделали подарок — привезли подшивку «Иностранки» за 20 лет, начиная с шестидесятых, вот этого счастья на год хватит, еле‑еле поместилось под письменный стол.


ШО Ваша эрудиция поражает. В чем причина: вы прочли больше, чем другие? или читали правильные книжки? или это чудо памяти (читатель ждет уж слова Фунес)? Вы вообще какое-нибудь «Чиполлино» успели почитать или сразу перешли к «Старшей Эдде»?

— Я научилась читать в три года — к ужасу родителей, приехавших из дальних странствий и долго пребывающих в уверенности, что я шуршу там, в детской, какими-то картинками в букваре. Первой книжкой был забытый кем-то на даче двухтомник Андерсена в сливочной обложке, сначала я раскрасила в нем всех принцесс и троллей цветными карандашами, а потом, как-то невзначай, прочла. И понеслось. Потом были сказки Афанасьева (ничего толком не поняла, но замлела), потом уж не помню что, Урфин Джюс какой-нибудь.


Странная вещь — когда, спустя без малого тридцать лет, я приехала в Питер, чтобы встретиться с иллюстратором своей первой книги, им оказался не кто иной, как Георгий Валерьевич Траугот, тот самый, что нарисовал принцесс и троллей для сборника в сливочной обложке. Помню, что по этому поводу мы с ним выпили немало коньяку на улице Кораблестроителей. В позапрошлом году он умер, земля ему пухом.


ШО В «Других барабанах», как и вообще в вашей прозе, множество английских, португальских, французских, литовских, латинских фраз. Сколькими языками вы владеете? Какие используете постоянно?

— Так сложилось, что дома я уже лет пятнадцать говорю по-английски — с мужем. До этого говорила по-литовски — с другим мужем. Жить мне приходилось в разных странах, да и странствовать довелось немало, вот и набралось потихоньку разных наречий. Хотя сказать, что владею ими в совершенстве, я не могу — скорее они пересыпаются у меня в голове, будто стекляшки в калейдоскопе. Это пересыпание, надо заметить, вещь довольно мучительная, если ты пишешь только на русском: чортовы стекляшки царапают нёбо, мешают говорить и оставляют ссадины на языке. Когда я берусь за редактуру, то выбрасываю их беспощадно, но некоторые застревают так глубоко и убедительно, что жалко вытаскивать. Потом одни читатели пишут мне, что обилие иностранных слов их бесит, другие — что это весело, круто и способствует приращению смыслов. Quem tem amigos não morre na cadeia, короче говоря.


ШО Ваши романы выходят без комментариев и переводов иноязычных фрагментов. Это принципиальная позиция?

— Без комментариев.


ШО «Другие барабаны» вызывают в памяти фильмы с похожим сюжетным приемом — «Шоу Трумана» Уира, «Игру» Финчера. Это влияние или совпадение? Аналогичный вопрос по поводу романа «Тетушка Хулия и писака» Варгаса Льосы — вы держали его в голове, задумывая отношения героев книги?

— В «Игре», насколько я помню, дело в том, что герой принимает дорогостоящий остроумный розыгрыш за реальность и действует соответственно. Костас Кайрис принимает реальность за розыгрыш, бедолага. Он сам строит свои обстоятельства, а поскольку подручного материала у него немного, то в ход идут подозрения, экивоки, воспоминания, околичности, страх и вина — уж эти-то всегда под рукой! Ему так удобнее — иначе реальность становится непереносимой, к тому же человеку всегда легче смириться с неприятностями, если за ними маячит чья-то тень: друга ли, врага ли, или просто злокозненного прохожего.


    Что касается Льосы, то — разумеется — да! В романе герой говорит об этом в полный голос, ведь Льоса его любимый писатель, как, впрочем, и мой. Тетушка и писака. Только тетушка мертвая, а писака — ламер, на которого все шишки валятся. Продвинутый читатель несомненно увидит выворот, изнанку или, если угодно, теневую сторону этого сходства, и поймет, что гротескный текст гениального перуанца играет в «Барабанах» роль логарифмической линейки, а вот почему и каким образом — полагаю, здесь рассказывать не след.


ШО Рабочие названия романа («Тавромахия», «Дело Фалалея») ушли в заголовки глав. Почему вы остановились именно на «Других барабанах»?

— На самом деле эта книга всегда называлась Другие барабаны. Просто я пыталась спрятаться от этого факта, придумывая все новые и новые названия и пытаясь вытеснить старое из текста, но оно упорно возвращалось, маячило и подмигивало, и наконец — спустя три года — всех раскидало по шмуцтитулам и воцарилось.


     Не то чтобы оно мне не нравилось, просто так назывался мой старый рассказ, опубликованный лет шесть назад, и я была уверена, что их станут путать — как выяснилось, совершенно напрасно. Критики и читатели отнеслись к этому самым верным способом из всех возможных — они пишут, что роман вырос из рассказа, поскольку в обоих текстах речь идет о кризисе самоидентификации, а также о сущности ощущения себя личностью, свободе воли и божественном определении. Хотя в каком русском романе, скажите на милость, речь может идти о другом?


ШО В Константинасе Кайрисе течет русская, польская, еврейская и литовская кровь. Что значит национальное для вас самой?

— Все — если речь идет о языке, и ничего — если обо всем остальном. Я классический убиквист, но без русского языка давно погрузилась бы в стоячие воды чужой просодии. Что до Костаса, то он чистокровный вильнюсец, высшей марки, без подмесу. Вильна, Wilno, Vilno и  смешались в этих краях еще со времен железного волка, приснившегося князю Гедимину. За это я его и люблю — город, разумеется, а не князя и уж точно не волка.


ШО Очень личный (для меня) вопрос: почему вы отправляете Костаса учиться именно в Тарту? Дело в том, что я оканчивал Тартуский университет и проводил массу времени в знаменитом общежитии на Пяльсони…



— Все просто — именно в Тарту я поняла, что буду писать третий роман. Стоя на балконе отеля «Барклай», глядя вниз, на занесенные снегом верхушки парковых деревьев и стряхивая пепел в чугунную змеиную пасть. Понятия не имею, зачем меня туда занесло. Эстония — загадочная страна, я все время оказываюсь там не по своей воле и в каких-то выморочных декорациях. В точности также на этом балконе стоят обкуренный Костас и простуженная Зоя, закутанная в гостиничное одеяло. Если бы кто-то спросил их, какого чорта они там делают, ответ был бы один: Курат, курат (
kurat по-эстонски «черт», — прим. авт.).

Общежитие на Пяльсони — это в некотором роде фимела, то есть жертвенник, стоявший в античном театре посреди орхестры, или сценической площадки для хора. На этой самой фимеле запросто могли зарезать свинью или еще какую-нибудь жертву принести — именно это и происходит в пространстве Пяльсони, там льется кровь, проливаются слезы и течет свинцовая река Эмайыги. Жертвы должны быть принесены, как сказал один на удивление храбрый летчик по имени Лилиенталь. Только он сказал это перед тем как умереть, сверзившись с небес на своем планере, а Костас понимает это, стоя на тартуском балконе, глядя вниз и стряхивая пепел в чугунную змеиную пасть.


ШО Герой выходит из иллюзорной тюрьмы и тут же попадает в настоящую. Похоже, быть хозяином своей жизни он не научился; Костас не смог стать Цинциннатом?

— А на кой нам сдался этот ваш Цинциннат? Костас пытается стать Костасом, и это отнимает у него чёртову уйму сил и времени. Быть хозяином жизни — своей, или, не дай Бог, чужой — занятие зловещее, вздорное и безысходное. Другое дело — постоялец. Постоялец — это человек, необремененный недвижимостью, поэтому он в движении.

Так мы с Костасом думаем, по крайней мере, а это уже двое.

Что касается тюрьмы, то я не уверена, что иллюзорная ее версия и настоящая не есть, по сути, одно и то же. И разница между ними примерно такая же, как между португальской и испанской версиями тавромахии: в первой быка убивают вдали от глаз публики, после боя, на бойне. Недаром испанский глагол enchiquerar может означать посадить в тюрьму, а может завести быка в стойло.


    Помните диалог главного героя и Лилиенталя, тот, где Костас звонит ему из кабинета следователя, выпросив один десятиминутный звонок?

— По твоей милости я сижу в тюрьме, — говорит Костас. — В бетонной одиночке. Давай, вытаскивай меня отсюда.

— Мы все в тюрьме, так или иначе, — меланхолично замечает Лилиенталь, — только не все способны это понять. Надо иметь воображение.


ШО Другие барабаны это и сигнал к отступлению, и позиция нонконформиста, идущего не в ногу. Может, цинциннатов н
е бывает вообще, и иные, странные, не-такие-как-все обречены на поражение?

— Нонконформиста? Вы бы еще сказали вольнодумца или вольтерьянца!

Ничего странного и таинственного в Кос­та­се нет, даром, что ли, один из критиков назвал его обаятельным конопляным разгильдяем, не способным ни на чем сосредоточиться. Среди моих знакомых таких полно. А среди ваших?


    Другие барабаны — это вообще не позиция, это возможность. Другая возможность, разумеется. И эта возможность может появиться у нас с вами, у татарского дворника, у президента страны, у встречного-поперечного. Возможность остаться в полной тишине и прислушаться к тому, что ты делаешь, и понять, с кем ты это делаешь, и — если повезет — зачем ты это делаешь. Такая тишина дорогого стоит и дорого обходится, не сомневайтесь. Это если говорить о метафорическом значении, но есть еще и бытовое, армейское: приказ отступить и поменять диспозицию. Что еще не означает поражения, хотя как действие длительное и унизительное может запросто вогнать в депрессию.


ШО Герой одного вашего романа сидит в психушке, другого — в тюрьме, героиня третьего — пленница добровольной немоты. При этом все они пишут дневники или письма, и кажется, что именно в писательстве состоит их единственная подлинная свобода. Так же, как и для вас?

— Это только кажется. Хотела бы я знать, в чем состоит моя свобода. Не думаю, что это известно Мозесу, Саше или Костасу, судя по тому, как они на себе сосредоточены. Однако вы верно подметили: все трое пишут, и что бы это ни было — дневник, щебетание Твиттера или хокку на рисовой бумаге, — они пишут это неуклонно, всечасно, беспрестанно, взахлёб. Пишут потому, что у них нет другого выхода — или входа, это как посмотреть. Тюрьма вытягивает из меня воспоминания как соль из пустынной земли, говорит Костас, но он ошибается. Вся соль в тексте. И текст вытягивает из него тюрьму.

ШО Вы говорили, что два романа еще не повод считать себя прозаиком. А три? Стала ли проза для вас важнее поэзии?

— Важнее? Признаться, я об этом никогда не думала. Когда я мучаюсь, то пишу стихи, когда размышляю, пишу прозу, вот и всё. В этом беспощадном парке аттракционов, который мы называем литературой, поэзия — это чортово колесо, а проза — колесо обозрения. И то и другое рано или поздно доведет тебя до цугундера.


От редакции:
в ответах сохранена авторская орфография

 

 

«ШО» о собеседнице:

 

Лена Элтанг родилась в 1964 году в Ленинграде. Окончила факультет филологии и журналистики Иркутского государственного университета. Жила в Париже, Копенгагене, Лондоне, с 1991 года в Вильнюсе. Автор книг стихов «Стихи» (2003), «О чем пировать» (2007), романов «Побег куманики» (2006), «Каменные клены» (2008), «Другие барабаны» (2011). Лауреат премии «Нос» («Новая словесность») за роман «Каменные клены».

 

 




рейтинг:
5
(4)
Количество просмотров: 30536 перепост!

комментариев: 2

  • автор: ewmr
  • e-mail: lynn.glen8@gmail.com

Интересное интервью!

опубликовано: 11:49/08.04.2013
  • автор: faradeika123
  • e-mail: faradeika123@mail.ru

спасибо интересный материал

опубликовано: 00:01/24.03.2012
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


цветы уфа букеты