шо нового

Заулиссье
16:57/02.02.2012
В мемориз
 

ЗАУЛИССЬЕ

 
Джойс мог стать выдающимся певцом, знаменитым священником, та-лантливым врачом: от отца, одного из лучших теноров Дублина, он унасле-довал абсолютный слух и прекрасный голос; учась в иезуитском колледже, писал религиозные гимны, овладевал богословием и намеревался принять сан; после окончания университета решил изучать медицину и с этой целью поехал в Париж. Но не судьба: родители не потрудились дать Джойсу музы-кального образования, книги Мередита, Гарди и Шоу пошатнули веру иезу-итского воспитанника, жизнелюбие вступило в конфликт с религиозными догмами, Джойс оставил лоно церкви и в своих произведениях от души по-глумился над её служителями; увлекательная парижская жизнь отвернула от занятий медициной, ― и Джеймс Джойс стал автором самого знаменитого романа XX века, писателем, почти безгранично расширившим представления о возможном и допустимом в литературе, мэтром мирового модернизма.

Джеймс Августин Алоизиус Джойс родился 2 февраля 1882 года в обеспеченной ирландской семье в городке Рэйтмане, неподалёку от Дублина. Родители Джеймса олицетворяли две стороны ирландского сознания: поли-тику и религию. Мать ― ревностная католичка ― воспитывала мальчика в духе религиозного послушания. Отец гордился родством с самим «Освобо-дителем» ― высоко почитаемым в Ирландии Даниэлем О’Коннеллом, главой ирландской фракции в английском парламенте. Политика и религия сходи-лись меж собой в единой ненависти к протестантской Англии ― оккупанту и вероотступнице.
Музыкальный слух и удивительная память компенсировали маленько-му Джеймсу крайне слабое зрение (в общей сложности в течении жизни Джойс перенёс двенадцать глазных операций и под конец почти ослеп ), а в 1891 году ему довелось пережить две трагедии ― семейную и общенацио-нальную: разорение семьи, чье состояние было промотано отцом, и гибель национального героя Ирландии Чарльза Стюарта Парнелла, затравленного английским правительством и католической церковью. И вот первым произ-ведением Джойса, написанным им в девятилетнем возрасте, стало романти-ческое стихотворение «И ты, Хили», посвящённое Парнеллу . В том же 1891-м Джойсу пришлось оставить «ирландский Итон» ― Клонгоус Вуд колледж, где он проучился три года, и перейти в гораздо менее престижную школу Христианских братьев. Далее последовали Бельведерский и Университетский колледжи: он быстро выдвинулся в число лучших учеников, все видели его неординарные литературные способности и удивительный дар к языкам (в 1898 году Джойс знал уже три иностранных языка, а к концу жизни владел двадцатью двумя, среди них и русским).

После потери веры религию Джойсу заменило искусство, в универси-тетские годы он боготворил основателя новой европейской драмы Генрика Ибсена ― единственного писателя, о котором потом отзывался как о своем литературном учителе. (Сам Джойс драматургом не станет, две написанные им пьесы ― чуть ли не самое слабое в его наследии.) Ибсеновскому творче-ству посвящены первые критические работы Джойса: эссе «Драма и жизнь» (1899), статья «Новая драма Ибсена» (1900), ― а также написанная в подра-жание норвежскому драматургу пьеса «Блестящая карьера» (1900). Кроме Ибсена, в пору учения в университете Джойс с удовольствием читает Данте, Метерлинка, Гауптмана, Д’Аннунцио, посещает литературные собрания, вы-ступает с докладами, пишет стихи и прозаические наброски.
Из Парижа, где он пробыл менее года по окончанию университета, Джойс возвращается домой к умирающей матери, где около её смертного од-ра разыгрывается одна из самых драматических сцен в его жизни: на просьбу матери помолиться он отвечает отказом. Этот эпизод тяжёлой виной ляжет в сознание Джойса ― и героя «Улисса» Стивена Дедала.
Последний до окончательной эмиграции год Джойс учительствовал в школе и с горем наблюдал, как после смерти матери спивается и опускается его отец, превращаясь из дублинской знаменитости, балагура и остроумца, в обычного пьяницу-попрошайку. 16 июня 1904 года Джойс принимает беспо-воротное решение навсегда оставить родину. 16 июня 1904 года у него со-стоялось первое свидание с будущей женой ― Норой Барнакль. 16 июня 1904 года станет самым знаменитым днём в мировой литературе и получит название «Блумсдей» ― «День Блума», героя романа «Улисс».
На тридцать семь лет ― вплоть до самой смерти в 1941 году в Цюрихе от прободения язвы двенадцатиперстной кишки ― Джойс стал доброволь-ным изгнанником и скитался по Европе, переезжая с места на место. В Па-риже, Цюрихе, Триесте, Риме он зарабатывал преподаванием английского языка, клерком в банке, просто жил на благотворительные пособия и помощь меценатов и знакомых. За все эти годы Ирландию он посетил всего три раза (в 1909-м, 1910-м и 1912 годах) и не задерживался на родине более чем на полтора-два месяца.

Джойс входил в литературу во время, когда Ирландия переживала оче-редной всплеск национального самосознания, получивший название Ирланд-ского, или Кельтского Возрождения. Под лозунгом «Ирландской Ирландии» Августа Грегори, Джон Миллингтон Синг, Шон О’Кейси и самый знамени-тый из них, будущий Нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс стремились вычистить из ирландской литературы всё английское, писали о героическом прошлом Ирландии, возрождали забытый гэльский язык.
Джойса тошнило от всякой литературной романтики, от гигантов, друидов и бардов ― и особенно от слащавого описания быта и нравов «хра-нителей неиспорченного цивилизацией национального самосознания» ― ир-ландских крестьян. Кельтское Возрождение он называл «кельтскими сумер-ками» ― провинциальной, отлучающей ирландскую литературу от европей-ской культуры заразой.
Джойсу-писателю нужно было не героическое прошлое Ирландии, а её негероическое, пусть и дряное настоящее.
В коротких прозаических зарисов-ках, написанных между 1900-м и 1903 годами (и опубликованных только в 1956-м), «епифаниях» , как можно более простым языком, без стилистиче-ских хитростей он изобразил повседневную жизнь «самой провинциальной из европейских столиц». Поток обыденного бытия, ничего на первый взгляд не выражающий, кроме серой до убогости жизни, организован Джойсом та-ким образом, что из него в конце концов краешком выглядывает какая-то очень важная для человека истина ― и вдруг ослепляет вспышкой. Епифания появляется из обычного слова, жеста, поступка ― и не подготавливается ни напряжённой интригой, ни катарсисом, ни драматической ситуацией. Только подтекстом.
 «Под епифанией он понимал внезапное духовное прозрение, которое могло выразиться наружно ― в слове, в жесте, а могло остаться в сознании, запечатлеться в нём. Случается много раз видеть мимоходом часы на башне, объясняет Стивен, и лишь однажды “духовный глаз” берёт верную наводку и видит часы “в фокусе” ― это и есть епифания, неожиданное, мгновенное, как укол, озарение среди замылившей видение повседневности» ― говорится в романе «Герой Стивен» (1902–1905, опубликован в 1944-м). А в переделан-ном из «Героя Стивена» «Портрете художника в юности» (законченном в 1914-м и выходившим журнальной публикацией в 1914–1915 гг.) Стивен Де-дал ещё раз объяснит себе, но слегка иначе: епифания ― внезапное озарение и познание истины, состоящее из трех стадий, первая ― осознание целостно-сти мира; вторая ― его гармоничности (всё взаимосвязано и взаимозависи-мо); третья ― собственно епифания, откровение.

Уже в епифаниях Джойс для себя решил (и так будет в сборнике рас-сказов «Дублинцы» [1905–1907, опубл. в 1914-м], романе «Улисс», других произведениях): автор полностью устраняется из повествования, его позиция неразличима, голос неслышен, он не даёт никаких итоговых обобщений ни назидательного, никакого иного характера. Всё что нужно, можно узнать, расспросив само произведение. По сути, Джойс придумал подтекст.
Из связанных между собой епифаний состоит первый, автобиографиче-ский, оставшийся неоконченным роман «Герой Стивен». Джойс полюбил Стивена Дедала, он, переходит у него из романа в роман: из «Героя Стивена» в «Портрет художника в юности», из «Портрета» в «Улисс», ― в его имени содержится то, как Джойс понимает фигуру художника (в широком значении слова, artist’a): это одновременно и мученик и мастер-искусник, изгой (Свя-той Стефан и Дедал, отец Икара [лабиринт на Крите, крылья из перьев, скре-плённых воском, ― чтобы перелететь через море]).
Да, ещё в те же годы Джойс пишет стихи, которые войдут в его первый поэтический сборник «Камерная музыка» («Chamber Music», 1907), ― в них подтекст ироничен, это контраст между тем, что изображается, и тем, как к этому необходимо относиться. Изображаются любовное томление, вздохи, охи, очарование рассвета и грусть при встречах и расставаниях, а относится к этому надо… В самом названии сборника «chamber» намекает на «chamber pot» ― «ночной горшок», поэтому «Chamber Music» ― и «камерная музыка», и «музыка ночного горшка», «пис-пис журчание».
Подтекст плюс карнавальное развенчание, комедийная стихия ― это уже половина «Улисса».
Поэтику двух планов: текста и подтекста, того, что описывается, и то-го, что под этим подразумевается, взгляда снаружи и изнутри ― Джойс от-шлифовывал в «Дублинцах». Дублин ― «центр паралича», средоточие поро-ков современной ирландской жизни: косности, низкопоклонства, коррупции, ханжества, культурной отсталости, бездуховности, ― но не это главное. Джойс, конечно, хотел «написать главу в моральной истории» своей страны и дать возможность «ирландцам взглянуть на себя в хорошо отполированное зеркало» литературы, ― и так и получилось. Но гораздо важней для литера-туры другое. Джойс выстроил каждый рассказ как епифанию, состоящую из трёх последовательных стадий: целостности, гармоничности и озарения, и как одну большую епифанию весь сборник в целом. Целостность ― много-плановое изображение жизни человека и общества, неразрывная связь еди-ничного и общего, скреплённая сотней социальных и психологических дета-лей. Гармоничность ― строго определённая последовательность рассказов, их невидимая тематическая, идейная и интонационно-стилистическая связь друг с другом и общим замыслом сборника в целом (сначала ― «Сёстры», «Встреча», «Аравия» ― рассказы о детстве [точнее, о «встрече» детства со старостью и смертью]; затем «Эвелин», «После гонок», «Два рыцаря», «Пан-сион» ― о юности; «Облачко», «Личины», «Земля», «Несчастный случай» ― о зрелости; «В день плюща», «Мать», «Милость божия» ― об общественной жизни). Если читать в таком порядке, то последний рассказ ― «Мёртвые» ― и станет епифанией для всего сборника.
Но епифания ― штука очень нематериальная, надо глубоко войти в интонацию, не пропустить ряд повторяющихся образов, готовящих к озаре-нию, а повторяются они не один в один, а на разные лады, и вообще ― очень сильно доверять себе и Джойсу. Куда нагляднее в «Дублинцах» другое изо-бретение Джойса, которое назовут миметическим стилем: способ письма подражает предмету описания. Так, в открывающем «Дублинцы» рассказе «Сёстры» разговор о скончавшемся паралитике и сам становится паралитич-ным: буксует, спотыкается, тормозится и в итоге глохнет.
Но не только миметический стиль ― в «Дублинцах», в рассказе «Ми-лость божия», впервые в литературе появляется приём монтажа. То, о чём говорится в рассказах, не фотография с застывшими фигурками, а как бы ки-нематографический поток событий. Чтобы показать одновременность дейст-вий в движущейся картинке, Джойс монтирует, монтирует и монтирует, ― а читатель смотрит кино и видит, как усаживается один персонаж и в это же самое время поправляет шляпу другой, а третий перешёптывается с соседом. Функцию движущейся камеры выполняет взгляд героя рассказа Кернана: он выхватывает какое-то лицо из общей картины, более подробно останавлива-ется на одной детали, продолжает своё движение по рядам молящихся .

Монтаж и миметический стиль ― это вторая половина «Улисса».
Но между «Дублинцами» и «Улиссом» будут ещё «Портрет художника в юности» и «Джакомо Джойс». В «Портрете» из миметического стиля Джойс выжмет по максимуму, что он может дать: здесь повествование «взрослеет» вместе с героем и соответствует его внутреннему состоянию в зависимости от возраста: начало первой главы ― первый лепет младенца, наивное восприятие мира; чуть после ― попытка найти определения предме-там, подыскать сравнения ― и способ повествования такой же: простой, бес-хитростный, по-детски открывающий мир. Стивен взрослеет, его интересы связаны с искусством, и проза «Портрета» становится сложной, вязкой, как сознание героя, в котором мучительно рождается художественный образ: пе-ренасыщается метафорами, ассоциациями, литературными образами.
В жанровом отношении «Портрет», конечно, роман воспитания, но не обычный ― совершенно новый роман воспитания. Это не портрет персоны (среды, общества), а портрет её души (личности, психики) изнутри самосоз-нания. Поэтому «Портрет» нарушает традиционный для жанра канон поэтап-ного изображения становления творческой личности. Детство, годы учения в иезуитских колледжах, разлад с семьёй, потеря веры, намерение покинуть Ирландию, самоопределение как художника (Джойс делится со Стивеном собственной биографией) ― в романе одно событие не следует за другим в хронологической последовательности: память восстанавливает только неко-торые, наиболее яркие, потому и запомнившиеся впечатления.
В центре внимания в романе оказывается не общественная жизнь, а личность со всем разнобоем эмоций, впечатлений и ассоциаций: мир изобра-жён через восприятие героя. Облик же эпохи, в которой живёт герой, выри-совывается из «портрета» внутреннего мира Стивена ― из внезапно нахлы-нувших воспоминаний, всплывших в памяти обрывков разговоров, вызы-вающих, в свою очередь, всё новые ассоциации.
В конце романа Стивен, отрекаясь от всего, что мешает становлению его как художника («Не буду служить тому, во что я больше не верю ― будь то семья, родина, религия»), формулирует собственную эстетическую про-грамму: «изгнание, молчание, мастерство», ― и именно таким молчаливым мастером-изгнанником перейдёт из «Портрета» в «Улисс».
И наконец «Джакомо Джойс» ― впервые опубликованный лишь в 1968 году, после того, как самый главный джойсовед Ричард Эллман купил руко-пись у человека, пожелавшего остаться неизвестным. Бог знает, что это за произведение, что за жанр: его называют «записной книжкой», «дневником», «эссе», «этюдом», «новеллой», «лирической прозой», а то и проще ― «на-броском» или «вещью». Джакомо ― итальянский вариант имени Джеймс и в то же время, понятно, имя Казановы, поэтому «Джакомо Джойс» означает «Любовник Джойс», «Влюблённый Джойс», «Джойс в любви».
Джойс и в самом деле пережил в это время («Джакомо» создавался в период с 1911-го по 1914 год) краткое увлечение одной из своих учениц ― юной красавицей Амалией Поппер. Идею написать этот текст подал Джойсу другой его ученик ― коммерсант, меценат Джойса и его литературный вос-питанник, в будущем классик итальянской литературы Итало Звево. В одном из писем Джойсу он просит: «Когда же Вы напишете произведение о нашем городе? Думаю, что Вам следовало бы это сделать». Почему бы нет ― и «Джакомо Джойс» стал единственным произведением Джойса, действие ко-торого происходит не в Дублине и не в Ирландии, а в Триесте. Но публико-вать «Джакомо» Джойсу не хотелось: текст вышел чересчур интимным, лич-ным, к тому же Джойс укорял себя в недостаточном ироническом отстране-нии от предмета изображения.

Но «Джакомо Джойс» очень важен, его стиль близок к потоку созна-ния, а без потока сознания «Улисс» всё-таки ничто. Джойс не рассказывает о любви героя к ученице, а показывает эмоциональный порыв, ощущения, пе-реживания, в повествовании отсутствует линейная последовательность в из-ложении событий.
В центре внимания «Джакомо», как и в «Портрете», ― жизнь сознания. Но на этот раз это трагически разорванное сознание влюблённого: в душе его идёт постоянная борьба духовного с плотским. Чувство, которое он испыты-вает к Амалии, ― это и сильное физическое влечение и отвращение к плоти. Это непреодолимое противоречие, разрывающее надвое душу героя, разре-шается как в «Камерной музыке». Лирическое повествование ― и неожи-данно комическая концовка, всё сказанное до этого оборачивается фарсом: «Люби меня, люби мой зонтик». Какой зонтик, при чём тут зонтик? Но ― зонтик.
Ещё в «Джакомо» Джойс нащупал неомифологизм ― в «Улиссе», о чём говорит даже название, неомифологизм станет подоплёкой всего, вторым планом романа, без которого первый ― всего лишь Дублин, всего лишь один день, а так ― действие происходит в вечности, и Блум ― Одиссей, Стивен ― Телемак, Молли ― Пенелопа. Вот и в «Джакомо» Амалия ― просто триест-ская девушка и ― возлюблённая как таковая, символ, Беатриче Данте, жен-ское начало мира.
Миметический стиль «Джакомо» уподобляется чувствам влюблённого: размер паузы, отделяющей один синтаксический блок от другого, показыва-ет, как сознание реагирует на различные мысли и эмоции. При этом паузой отделяется как большой отрывок, содержащий в себе какое-либо простран-ное описание, так и совсем короткий ― в одно предложение. К финалу, когда внутреннее напряжение достигает драматического накала, паузы сокращают-ся, повествование «торопится», стараясь угнаться за чувством, мыслью, мно-жащимися в сознании образами.
 
***
 
«Улисс» вышел 2 февраля 1922 года ― в день рождения Джойса. Он сделал себе подарок на сорокалетие.

Андрей Краснящих,
специально для "ШО"

 
рейтинг:
5
(3)
Количество просмотров: 45642 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode