шо нового

Виктор Топоров: Хорошо информированный оптимист
14:12/01.10.2007

Питерский зоил Виктор Топоров — один из самых грозных и беспощадных критиков современной литературы. Его боятся, проклинают и надеются заполучить в союзники.
Некоторое время назад Топоров расстался со всеми своими штатными службами и вышел на просторы большой дороги — и теперь потоки его праведного гнева ничто уже более не сдерживает.
Колонки в сетевой газете «Взгляд» Виктор Топоров обобщил недавно в изящный том «Жесткая ротация», изданный «Амфорой», загляните на его страницы, мало не покажется. Вот и мне стало интересно, откуда растут ноги у бородатой питерской мизантропии. Возможно, Топоров — просто идеалист, не способный простить литературным людям их творческого несовершенства?

ШО Ваша злость напускная или вы правда такой злой?
— Строго говоря, я скорее злоязычен: мне нравится формулировать острО, я сочинял и сочиняю эпиграммы (в основном матерные); как выразился друг моей юности поэт Евгений Вензель: ради красного словца не пожалею и яйца! Вместе с тем, мне близка и такая мысль: джентльмен никогда никого не оскорбляет непреднамеренно…
С годами, однако же, накопилась и злость — или, вернее, во многих случаях отпали сдерживающие факторы. Хорошо помню октябрь 1993 года: после того, как «цвет творческой интеллигенции» поддержал расстрел парламента и потребовал у Ельцина новых казней, я решил для себя окончательно: этих (и таких) я впредь щадить не буду. «Смягчающие обстоятельства» — как то: былые заслуги, личное обаяние, возраст, болезни, перенесенные невзгоды и даже смерть — к рассмотрению более не принимаются. Отныне я буду писать об этих литераторах именно и только то, что думаю. И всё, что думаю!
Правда, решив такое применительно к одним, поневоле пришлось распространить это правило и на всех остальных, иначе вышло бы не просто несправедливо и некрасиво, но и неубедительно.
Ну, и не будем забывать, что мне регулярно пытаются дать сдачи — правда, не столько возражают в печати, сколько подличают исподтишка, порой идя при этом на совершенно немыслимые и несказанные мерзости, — а это, знаете ли, усугубляет…
Вообще­то я подразделяю собственные критические высказывания (естественно, только негативные) так: 1) Тише! 2) Заткнись! 3) Пошел (пошла) вон!; причем пользуюсь, главным образом, суждениями из первого ряда. Другое дело, что мое «Тише!» чуть ли не все воспринимают как «Заткнись!» или даже «Пошел вон!».

ШО Существует мнение, что отрицательная критика неконструктивна, ведь ни текст, ни писателя не переделаешь. Как вы считаете, ваши инвективы способны кого¬либо изменить или повлиять на литературный процесс?
— Это лукавое мнение литтусовщика, строящего из себя литтехнолога. А как насчет рубрики «Кто испортил воздух?» в журнале «Воздух», который издает тот же Кузьмин? Или это полемика? Тогда и у нас с Кузьминым вполне возможна полемика: я скажу, твои стихи гавно, он ответит: отнюдь, а я с цитатами докажу, что гавно.
(Если без цитат, он спросит: «Где цитаты?»; приведу пять цитат, скажет, что этого мало; приведу пятьдесят, возмущенно воскликнет, что выдернутые из контекста цитаты ровным счетом ничего не доказывают: гавно, оно и есть гавно.)
Конструктивность отрицательной критики (моей, в том числе, а в каких­то аспектах — и по преимуществу) трояка:
1) автор, понятно, ничего не исправит, но он, не исключено, запомнит и учтет на будущее (даже делая замечания по рукописям не вышедших книг — на правах главного редактора, — я понимал, что большинство моих возражений будет осмыслено и применено как элемент авторского инструментария лишь в ходе самостоятельной работы над дальнейшими произведениями);
2) критик правильно (как ему представляется) сориентирует читателя, то есть даст аргументированную экспертную оценку вещи;
3) чего стоят, вернее (отвлечемся от меркантильности), сколько весят мои похвалы, если читателю не известно, кого, за что и как я хулю?
Правда, Данилкин утверждал когда­то (лет пять назад): если мне не нравится книга, то я о ней просто не пишу (подразумевая, что он тем самым наказывает недостойного автора); однако в дальнейшем существенно отошел от этой откровенно «глянцевой» практики.
Ну, и, наконец, красивый критический разнос это вещь в себе, не правда ли? И, вместе с тем, вещь для других: для простых читателей и, не в последнюю очередь, для коллег осмеянного писателя.
Дмитрий Бобышев пожаловался как­то при мне покойному Уфлянду: «Топоров про всех пишет замечательно хорошо, а про меня написал крайне слабо!» — «Это что, — ответил Владимир, — знал бы ты, как слабо он написал обо мне!»
А с другой стороны, кинорежиссер Сокуров: «Топоров обо всех пишет плохо, но обо мне он написал хуже всех!»

ШО Это как с Незнайкой, которому было смешно, пока он слушал стихотворения про других… А такая строгость, она не мешает вам в жизни? Ведь фигурантов своих статей вы постоянно видите — Питер город маленький, Москва, правда, чуть побольше, но литтусовка здесь тоже весьма ограничена, волей­неволей мы все одними тропами ходим.
— Конечно, мешает. Меня бойкотируют (хотя это, как правило, не удается), меня игнорируют, на меня не ссылаются (или ссылаются с заведомыми искажениями) или говорят, как председатель секции критики СП Петербурга: «Человек, имени которого мы не будем произносить, пишет у себя в газете, что… Так вот, это неправда!»
Меня не приглашают на все мероприятия, на которые меня хоть как­то можно не пригласить (да и хрен с ним) и на всевозможные «неформальные тусовки» (опять¬таки), не включают в делегации, не представляют к орденам и медалям, не пилят со мной грантов и вкусных гонораров (то же самое) и т. д. и т. п.
Бить мне морду почему¬то не пробовали (только однажды вдова Кривулина, когда я перехватил ее пьяные грязные ручонки в запястьях, несильно двинула меня коленом по яйцам); последний раз я дрался с литератором лет сорок назад: «Я последний поэт России!» — возгласил он; «Неправда, есть и еще хуже», — возразил я; тут­то и понеслось… И еще однажды — после статьи о Гранине — подложили мне в почтовый ящик свернутую петлей веревку. Мне неоднократно грозили судом за клевету — и ни разу, понятно, не доводили дело хотя бы до искового заявления. Но всё это цветочки, а вот ягоды, увы, и впрямь горьки на вкус.
В литературе и в публичной жизни число моих сторонников и противников (равнодушные есть, но их немного) выдержано в пропорции 1: 4. Это объективно радующая меня и — с оглядкой на оголтелость моих статей и высказываний — щадящая пропорция. Хуже другое: из тех 20 %, которые за меня, процентов восемьдесят, увы, глубоко отвратительны мне самому. Скажем, после статьи против академика Пиотровского мне пишут: «Спасибо! Пора наконец расправиться с этим племенем!»
(С каким, кстати, племенем: Пиотровский — полуполяк, полуармянин). Или звонит мне поэт и благодарит за разносную статью о Кушнере, хотя сам звонящий летает так низЭнько, что горемычный поэт­лауреат высится над ним Эйфелевой башней, пусть и в перманентно пизанской проекции.
То есть реально четыре читателя из сотни — люди, на которых я ориентируюсь, и четыре писателя из сотни — люди, с которыми дружу или, по нынешним суматошным временам, скорее, душевно приятельствую. Соответственно, это десятка полтора писателей в Питере и десяток в Москве (она и впрямь больше, но я там далеко не всех знаю). Ну, и сотня (примерно) литераторов, которым я так или иначе помог (творчески или практически); правда, и из этой сотни люто ненавидящих меня (и как раз за то, что помог) человек восемьдесят.
Такая вот получается арифметика.

ШО Как вы считаете, с чем связан упадок современной литературной критики? Почему она невостребована в эпоху чудовищной необходимости четкой экспертной оценки?
— Критика дезавуировала себя еще двадцать лет назад, принявшись восхвалять и пропагандировать «возвращенную» литературу вместо того, чтобы анализировать текущую; подорвалась затем на премиальных процессах и зарубежных грантах; превратилась в деспотическую служанку (случай Немзера, относительно лучший), в «сотрудницу совместного предприятия» (случай Натальи Ивановой), в кланового или группового пиар¬агента и т. д. и т. п. Одиночные организаторы литпроцесса вроде Курицына, оригиналы типа Золотоносова или покойного Миши Новикова, забияка Лямпорт — всех их постепенно убрали не мытьем, так катаньем (некоторые заскучали сами). «Патриотическая критика» буквально изнасиловала ключевые понятия собственного словаря и поставила примитивную идеологию (плюс литполитику) выше эстетики. Либеральная, впрочем, тоже. Возникшие (а частично уже исчезнувшие) экспертные журналы «новой филологии» стремительно скатились все в ту же клановость (плюс заведомая пародийность птичьего языка). Когда¬то Сергей Чупринин выпустил книгу под программным названием «Критика — это критики!»; верно, однако же, прямо противоположное: нет единого представления о критике (и о ее роли), — значит, нет и критиков. И быть не может. Как говорил Маршак про поэтический перевод: каждый раз это исключение.
Я лично читаю критику в основном как оригинальную литературу: блондин пишет хорошо, брюнет плохо — и никакие теории не изменят этого соотношения; да и писать стараюсь так же: книга как повод (один из возможных) для собственного творческого высказывания. Чужим оценкам доверяю только после того, как введу целый ряд поправочных коэффициентов (прежде всего, на личные взаимоотношения и кулуарные расклады).
Что же касается экспертных оценок как таковых, то литературное пространство слишком разобщено, слишком не структурировано, чтобы такие суждения имели прагматический смысл, выходящий за рамки статистической погрешности. Мели, Емеля, твоя неделя! Единственное исключение — все тот же Данилкин, но и его литконсалтинг пробуксовывает. А на кого влияют, допустим, неплохо пишущие и здраво рассуждающие Михаил Визель или Кирилл Решетников? Глупая Лиза Новикова (сегодня она почему¬то похвалила меня в «Коммерсанте») или умненькая Галя Юзефович?

ШО Как, по¬вашему, должен выглядеть идеальный современный текст, ну, например, роман (если он, в эпоху невозможности большого нарратива, вообще возможен)? Есть ли у вас современный литературный идеал?
— Идеала нет — ни абстрактного, ни, к сожалению, конкретного… Как говорил Ницше, мы можем только задним числом объявлять ищущих (или искавших) нашедшими. Мне грезятся, с оглядкой на всеобщую тягу к неслыханной простоте (с одной стороны) и на вечный и все усиливающийся цейтнот (с другой), респектабельный евророман букеровского типа как повседневное чтение и разросшиеся до размеров небольшого романа (псевдо) философские притчи (или даже бурлески) нового Борхеса или Кафки как чтение изысканное, — но это даже не прогноз, а пожелание. Мне, кстати, понравился, вопреки всему, новый Курицын: словесная реальность соткана так хорошо, что заранее заданного отторжения так и не возникает. Но, понятно, говорим мы в лучшем случае о полуудачах (которые я, льстя авторам, называю без пяти минут шедеврами), сегодняшних и завтрашних (да и вчерашних­позавчерашних); общество слишком атомизировано, чтобы явился новый литературный мессия — и был в таком качестве признан кем­нибудь, кроме пренебрежимо малой (количественно или качественно) референтной группы.

ШО Ну, будущее литературы в России вообще проблематично, вы не находите?
— В этой стране проблематично всё. Я пристально отслеживаю постсоветские антиутопии, но не встречал еще ни одной, действие в которой разворачивалось бы после нового потопа (или сопоставимой катастрофы техногенного свойства). Мне кажется, мы все уже четверть века являемся пассажирами зависшего над пропастью автобуса: он то скатывается, то сползает, то вроде бы застывает на месте или даже (чудится нам) идет на попятный, — но он еще не свалился! Это раз. И он непременно свалится! Это два. И антиутопию начнут безногие и безрукие, но выжившие на самом дне пропасти. Это три.
Правда, Ст. Ежи Лец заметил однажды, что нет такого дна, куда не постучались бы снизу.
У русской литературы есть, при всех ее бедах, колоссальный ресурс — это триста миллионов потенциальных читателей. Для нормального функционирования той или иной словесности необходимы всего триста тысяч читателей реальных (иначе — господдержка). Ну, и литература плюс кино, это ведь многомиллионный резерв.
От резерва — в резервацию. Мне уже давно кажется, что сегодняшняя литература развивается по законам русской парижской в период между двумя войнами. Та же невозможность профессионализации, те же амбиции, те же склоки. Но у певцов «парижской ноты» не было трехсоттысячной аудитории, даже гипотетической.
Ну, и еще один резерв — все виды интерактивности; это наверняка пойдет по экспоненте. В том числе, и в плане реализации книжной продукции.
Так что насчет литературы я осторожный оптимист. А вот насчет страны…

Беседовал Дмитрий Бавильский
фото Андрея Василевского

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 32219 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode