шо нового

«Ундервуд»: клавиши не залипают
14:12/01.09.2007

У друзей журнала «ШО» – замечательной московской группы «Ундервуд» – (Владимир Ткаченко – В.Т. и Максима Кучеренко – М.К.)вышел очередной альбом «Опиум для народа», скомпонованный вместе с книгой стихотворений «Opera et studio».

ШО: Тема «Опиума для народа» сама по себе и религиозная, и атеистическая. Не совсем ясно – вы хотите пристрастить слушателя или отвадить от этого «опиума»?
ВТ: В странах, усердно пьющих водку и молящихся православному Богу, богоискательство и богоборчество всегда идут рука об руку. По поводу «пристрастить-отвадить» ничего определенного сказать не могу. Человек сам вправе определять, что ему слушать, что смотреть, что читать и во что верить. И тут уж помощь какого-нибудь нарколога от культуры может вполне оказаться медвежьей услугой. Искать Бога так же тяжело, как искать человека.

ШО: Нынешние «90/60/90» – у вас как символ веры того самого «опиума для народа». ГОСТ современной культуры?
МК: Вы знаете, мы пишем маленькие трехминутные музыкальные формы, которые иногда ставят радиостанции и любят специальные девушки и еще университетские юноши. Что же вы нам задаете такие сложные вопросы? Ну, если же вы интересуетесь нашим гражданским мнением – извольте. Вы верно отмечаете, что государство все больше и больше контролирует культурное поле. Я бы сказал, возделывает интересные сегменты. Сейчас это актуально не только для государства, сейчас это удобно всем. Везде создаются клоны поэзии, литературы и кино. В бизнесе ситуация похожая (см. «Караоке-Капитализм» Нордстрем-Риддерстрале ). Масса нефигуральных, фоновых вещей. Масса графоманий. Это наглядно проиллюстрировала госпожа Сердючка на Евровидении. Очень талантливо. Творение художника  и его поведенческая модель друг от друга неотделимы. На вечере памяти Башлачева почти никто не пел песен Башлачева. Песни есть, а модели нет. Героя нет: нет символа манеры и т.д. Трудно быть Башлачевым или смертельно опасно. Резать пальцы о струны до крови сегодня дорого. «Нема дурных» – как говорят на Украине.  Поэтому побеждает СКУКА как стандарт.

ШО: Сейчас о возрасте неприлично спрашивать не только девушек. Не боязно ли вам говорить о своих 33-х. Это для Бога – это возраст Христа, а для шоу-бизнеса – это пенсия.
ВТ: Шоу-бизнес это система для зарабатывания денег либо в отдельно взятой стране (в случае с Россией или с Украиной), либо в сообществе англоговорящих и англослушающих стран (Европа, Америка, Австралия). В шоу-бизнесе есть свои иерархические звенья, замыкающиеся в цепочку под названием «продажи». Это и система мелких менеджеров, это и звено дистрибьюторов, и звено инвесторов, и звено «артист», и звено «маркетолог», но самым главным в этой системе является звено «продюсер». Именно от удачливости и способностей продюсера зависит, замкнутся ли эти звенья в цепочку или нет. Каким бы ни был артист, перед шоу-бизнесом всегда стоят одни и те же задачи – максимальное увеличение продаж альбомов, увеличение стоимости артиста на рынке, увеличение его ротаций в радио и телеэфирах. И, безусловно, авангардная часть этой системы (а именно «артист») должна как можно дольше сохранять свою молодость и стройность. Поэтому отечественные певицы и певцы, которых мы помним еще будучи детьми, сейчас выглядят моложе, чем двадцать лет назад. В этом есть определенная заслуга косметической хирургии, занятий йогой и диеты по Монтеньяку. Тем не менее время беспощадно ко всем, и никуда от этого не денешься. А мы-то как раз и занимаемся исследованием течения времени. Так что отношение к шоу-бизнесу из-за этого имеем весьма и весьма опосредованное.

ШО: А теперь о стихиях. По-моему, в песнях «Ундервуда» больше всего воды. Какая из стихий – вода, воздух, земля, огонь – стихия «Ундервуда»?
ВТ: Безусловно, вода ближе. Это наша стихия и для нас она абсолютно первична. Причины тут, я думаю, ясны. Это территориальная и сакральная близость Днепра и Черного моря. Мы можем говорить о реках, об озерах и о морях бесконечно долго. Я в детстве хотел стать судовым врачом, чтобы спасать матросов от цинги в южных морях. Любимые герои детства напрямую связаны с морем – капитан Немо, Джон Сильвер, Синдбад. Мне нравятся озера со стоячей водой, как у меня на даче. Там внутри, кроме рыбы, водорослей и ила, полно всяких тайн, и во время рыбалки обязательно вынырнет старческая рука, покачает указательным пальцем и скажет «Должок!!!» голосом Георгия Милляра. Мне нравится течение Днепра и шум моторной лодки, я люблю пристани, дебаркадеры, гавани, пирсы, пляжи. Помню, как в конце января 1996 года мы с моим другом Костей Климовым поминали Бродского на середине замерзшего Днепра. Мне нравится предвкушать запах моря – в Крыму зачатки этого запаха появляются на вокзале и более явные следы его прослеживаются уже после села Доброе. Мне нравится проезжать трассу «Алушта-Ялта-Севастополь», она меня завораживает. Я впадаю в рефлексию от нахлынувших воспоминаний, и если я не за рулем, то где-то в районе Верхней Кутузовки совершаю первый глоток хереса.
МК: Последняя пластинка ощупывала стихии во всех направлениях. По сути, это путешествие слепого по небольшому городу, который он обошел весь и все углы истыкал своей тростью. При этом он не утонул, не сгорел, не провалился в яму и не был унесен ветром.

ШО: Последний альбом хорошо бы озвучил мультфильм с сюжетом типа «Бременские музыканты». Какую сказку вы бы хотели озвучить?
ВТ: Я бы хотел для начала сам эту сказку написать. У меня сейчас кое-какие идеи крутятся в голове, но пока ничего определенного. Сказка – это универсальный и самый живучий из всех жанров. Сказки позже всего стираются из памяти, а некоторые не стираются вовсе. Но одновременно с тем это и самый сложный жанр, гораздо сложнее романа. Почему-то из всех сказок, прочитанных в детстве, лучше всего запомнилась сказка «Маленький Клаус, Большой Клаус» Андерсена, произведение весьма жестокое, с мочиловом и трупами. И еще «Дюймовочка». С тех пор мне всегда жалко женщин маленького роста.

ШО: Какими словарями вы пользуетесь при написании текстов? Откуда такой широкий лингвистический опыт?
МК: Ну, вы знаете, выпускник мединститута плюсует к своему стартовому лингвобазису еще 10 тысяч терминов. Потом, мы с Владимиром из приднепровской Украины, а Днепр для Евразии – как Миссисипи для Америки, согласитесь.  У нас  Каховка – у них Нью-Орлеан. Мы из очень говорливых районов – речевая коммуникация на Юге Украины имеет очень большое значение.  Потом, есть «суржик», а это агглютинация русского и украинского, занимающая еще 15% кешпамяти носителя языка. Все это имеет отношение к эмоциональности. В общем, сплошной речевой позитивизм. Наше профессиональное ориентирование также связано с тем, чтобы слышать и слушать человека, и у нас нет схемы «мысль-бумага» – у нас схема «речь-инструмент-портостудия».

ШО: Чем вообще отличается и отличается ли вообще стихотворение от текста песни?
МК: Иногда при сочинении текстов кажется, что мы выполняем не совсем свою работу. Мы как будто бы сближаем литературу и музыку. Вернее, не так. Притаскиваем за уши. Это Глинка и Чайковский сближали в случае с Пушкиным. Или Шнитке в случае с Ерофеевым. Сонграйтеры выбирают из булок весь изюм и делают пиршество на несколько минут. Потом минуты эти превращаются в часы, и эти часы можно превращать в деньги. Технология ясна. Но ультимативных экспериментов мало. По-настоящему любопытные вещи для меня в жанре песен и баллад у Глинки в песенных циклах, у Гребенщикова и его коллег, еще, может, у Озерского, и Федорова, и Хвостенко. Очень старательным выглядит Дельфин со своими литературными премиями. Эксперименты Добронравова и Рождественского тяжеловесны и привязаны к сомнительному историческому контексту, как, например, и творчество Синатры. Соцреализм. Капреализм. Заказуха. Коммерция.

ШО: Существуют ли у вас проблемы с идентификацией на почве творческого многожанрия? На позапрошлых «Киевских Лаврах», насколько мне известно, вас не хотели принимать как поэтов?
ВТ: С плохими поэтами надо тусоваться, тогда они будут считать тебя поэтом. Это принцип любой тусовки. Но тусоваться с ними не хочется. А хорошие поэты и так все понимают. Мне вот достаточно мнения одного очень любимого и очень уважаемого мною поэта, чтобы раз и навсегда закрыть для себя эту тему. А то что нас не очень-то принимали как поэтов – так это потому, что мы с гитарами были. Мы песни пели, а потом по два стишка прочитали. Музыканты считают нас за поэтов, поэты за музыкантов, некоммерческие исполнители считают, что мы занимаемся шоу-бизнесом, а шоу-бизнес считает, что мы некоммерческие исполнители, в Москве нас называют крымской группой, а в Крыму – московской. Вот так и живем, как свои среди чужих и чужие среди своих.

ШО: На Харьковском слэме вы, Максим, читали «Оду на смерть Басаева». В последнем сборнике стихотворение имеет другое название. Неужели боитесь за последствия?
МК: Вообще там не ода, просто «Стихи на смерть трансформера». Конечно, власти мы боимся, как все присутствующие на территории РФ, ибо видим последствия ее действий за период более чем 500 лет. Но здесь другой случай. Басаев достоин более эвфемизма, нежели имени собственного. Ну и тогда в Харькове был новостийный контекст, а теперь документально-художественный.

ШО: Учитывая ваше украинское происхождение и наличие украинских «синглов» – можно ли ожидать выхода украиноязычного альбома?
МК: Да, это вполне возможно. Издательская деятельность в нашем жанре достаточно тягостный процесс, и если продумать не очень затратную по деньгам и времени схему, то это легко реализовать. Украинская литература сейчас вдохновляет на написание песен на украинском больше, чем русская литература способствует появлению песен на русском. На русском приходится изобретать и писать то, чего до тебя не пели – и это само по себе мотив к творческой деятельности. В результате мы можем получить альбом, который писался более 10 лет, поскольку первые песни относятся к середине 90-х.

Текст: Мыкола Гоманюк
фото: из архива группы

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 39410 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode