шо нового

Алвис Херманис: «Жизнь — там, где водятся бактерии»
14:12/01.09.2007

Вот уже 20 лет в Таормине на Сицилии, а с нынешнего года в греческих Салониках вручается премия «Европа — театру». Это, пожалуй, самая престижная европейская театральная награда, поскольку лауреатов определяет независимый ареопаг авторитетных международных экспертов. О том, что они не промахиваются, непреклонно свидетельствует список обладателей приза. Там нет случайных лиц. Питер Брук и Ариана Мнушкина, Лев Додин и Кристоф Марталлер, Анатолий Васильев и Эймунтас Някрошюс… В этом году премия вручена канадцу Роберу Лепажу, немцу Петеру Цадеку и — в специальной номинации «Новые театральные реальности» — латышу Алвису Херманису. Широкую европейскую известность принес этому режиссеру поставленный четыре года назад спектакль «Долгая жизнь»

«Долгая жизнь» — и в самом деле, спектакль удивительный. В полуторачасовое представление без слов спрессован день пяти стариков, живущих в коммунальной квартире. Они, кряхтя, просыпаются, умываются, завтракают, занимаются ежедневными домашними делами, принимают таблетки и микстуры, рукодельничают, ворчат, бормочут что-то себе под нос, беззлобно пререкаются. Изображается все это с абсолютно узнаваемыми бытовыми подробностями; все перемещения героев в заставленных, тесных от вещей комнатках происходят одновременно, на кухне в баке кипит белье, на плите жарится рыба, в санузле собирается моча для анализа. Поразительно и то, что этот невероятно трогательный и одновременно ироничный спектакль о предательстве возраста играют, не прибегая к гриму, совсем молодые артисты, с безукоризненной физиологической точностью воспроизводящие движения согнутых недугами, изношенных тел. «Долгая жизнь» — однако, не слюнтяйское расшаркивание перед пенсионерами, и не суровое усовещивание обществу, не замечающему одиноких несчастных стариков, и даже не предупреждение молодым и здоровым об их неизбежной участи. Это — радостное театральное сочинение, которое, как настоящая, умная притча, вмещает все: сочувственные наблюдения, социальные шпильки, философские обобщения. И еще — неожиданную ностальгию по практически исчезнувшей на наших глазах вещественной среде советских коммуналок, с их неуклюжими шкафами и комодами, сломанными велосипедами и цинковыми корытами в коридорах, пластмассовыми мыльницами, репродукциями «Незнакомки» Крамского, мохеровыми шарфами, собственно, тысячами предметов, которые иначе как хлам нами уже не воспринимаются. Херманис со своими актерами из этого сора ушедшей эпохи соорудил колдовской аттракцион. Гипердостоверная декорация спектакля словно бы упраздняет исполнительскую фальшь, диктует артистам естественную пластику, уберегает их от нарочитости движений и жестов. И одновременно возвращает в театр не очень свойственную ему сегодня предельную психологическую правду. Потому-то на «Долгой жизни» зрители и получают подлинное удовольствие. В Риге на этот спектакль, кстати, существует запись, и билеты проданы на три года вперед. А он продолжает ездить по фестивалям, собирая награды (среди последних — российская «Золотая маска» за лучший зарубежный спектакль) и уча публику милосердию. Сам же Алвис Херманис, оставаясь лидером Нового рижского театра, все чаще работает за границей — в Швейцарии, Германии, Франции. Но разговор наш начался все-таки с самого знаменитого его спектакля.         

Мелочи создают фактуру жизни

ШО Перед «Долгой жизнью» у тебя был как бы сыгранный в провинциальной столовой 70-х годов гоголевский «Ревизор», с таким же смешением гротеска и лирики, но — главное — со столь же насыщенной советской атрибутикой визуальной средой. Можно подумать, что ты создаешь на сцене музей советской материальной культуры — одежды, мебели, посуды. Но вместе с тем, это еще и хранилище каких-то сугубо поведенческих моделей. 
— Дельное замечание. Я бы даже больше сказал: мы замахнулись на антропологическое исследование. Ведь недаром сейчас многие ученые, в частности, в Америке, защищают диссертации о феномене коммунальной квартиры. Это абсолютно уникальное историческое и антропологическое явление.

ШО Но чем этот человеческий тип может быть интересен сегодня?
— Но ведь эти герои — не инопланетяне. Да и сам я не с неба свалился. Я родился и 25 лет прожил в Советском Союзе, и в коммуналке тоже жил, это и мой личный опыт. А зачем нужна такая дотошная реконструкция? Одна из моих любимых книг — комментарии Юрия Лотмана к «Евгению Онегину». Сколь многое в пушкинском тексте, выясняется, расшифровывается благодаря знанию о том, как принято было вести себя в ту эпоху в разных ситуациях, что люди носили, ели, читали. Бытовые мелочи создают фактуру жизни, и эта жизнь оказывается принципиально познаваемой. Это, во-первых. А во-вторых, с чисто театральной точки зрения намного интереснее делать спектакль о коммунальной квартиры, чем о каком-нибудь офисе с евроремонтом — абсолютно стерильном, в буквальном и в переносном смысле, месте. Там, где прошла дезинфекция и уничтожены бактерии, искусству делать нечего. Жизнь — там, где водятся бактерии. Они, слава Богу, в Риге еще есть. Как, кстати, и коммунальные квартиры. 

ШО Естественно, сочиняя тот или иной спектакль, ты в первую очередь адресуешь его публике своего города. Вот и «Долгая жизнь», полагаю, особенно задевает зрителей, хлебнувших советского опыта. А чем объяснить феноменальный успех спектакля на Западе. Реакция тамошней публики как-то его меняет?
— Это совершенно невозможно. Там железная конструкция. Как компьютерная программа.

ШО Конечно, когда речь идет о структуре… Но ведь театр рождается не просто на сцене, а между сценой и залом. Исполнительский кураж, атмосфера зависят от того, кто в этом зале сегодня собрался. Язык этого спектакля универсален для любого пространства, для любой публики?
— По-видимому, да. Я уверен, что люди в любой стране способны думать и сострадать. Да и различия между нами и Западом, кажется, иногда сильно преувеличиваются. В Австрии, скажем, живет один из моих самых любимых режиссеров Ульрих Зайдель, который работает в очень похожей стилистике. Или вспомни замечательного Аки Каурисмяки, после фильмов которого можно решить, что финны угрюмые, вечно пьяные и немытые, хотя и чрезвычайно душевные люди. Очевидно, сама по себе старость очень печальна. Потому везде, где бы мы ни играли «Долгую жизнь», спектакль встречали с восторгом. Пожалуй, его не поняли только в Италии. Это, наверное, единственное место в Европе, где старые люди являются самыми важными и уважаемыми членами семьи; там даже нет домов для престарелых. Для них само существование одиноких и никому не нужных стариков в «Долгой жизни» показалось какой-то дикой фантазией. С этими героями итальянцы не могли себя идентифицировать.

ШО А что все-таки побудило тебя обратиться к этой теме?
— Сначала просто возникла идея — сделать спектакль о старых людях, живущих в коммунальной квартире. Мы готовили «Долгую жизнь» около двух лет, естественно, с перерывами, отвлекаясь на другие проекты. Репетиции, по сути, заключались в сочинении сотен этюдов на самые простые темы. Например, мы старались вообразить, как старые люди завтракают или укладываются вечером спать. И актеры делали где-то по 15 этюдов на каждую такую тему. И таких этюдов у нас, в конце концов, набралось около тысячи. Было из чего выбирать. А в процессе того, как мы разыгрывали эти бытовые ситуации, сами собой начали вырисовываться характеры героев и отношения между ними. Вообще я убежден, что настоящее дело требует глубокого в него погружения. Критерием добросовестного отношения к творчеству для меня был и остается мультипликатор Юрий Норштейн. Он вкладывает в свои фильмы невообразимые силы и время, но и создает ведь шедевры. И это пример правильного и серьезного отношения к работе. В одной испанской церкви я видел резной деревянный алтарь, который 10 лет создавали сорок мастеров. И это в средневековье или эпоху барокко считалось совершенно нормальным. И этим алтарем несколько столетий восхищаются люди. И будут восхищаться дальше. Долговечность произведения предполагает потраченное на него значительное время. Сегодня искусство кажется таким рахитичным еще и потому, что творится на больших скоростях. Покурил, накатал заявку на грант, выдумал «гениальную» идею, воплотил ее за неделю и побежал дальше. Театр от этого очень страдает. И на Западе все надо делать в максимально сжатые сроки. Но быстро только яичницу можно приготовить. Для более сложного блюда нужны иное время и степень сосредоточенности. Иной ритм. В мегаполисах потому искусство как конвейер. В Москве или Нью-Йорке спектакли делать намного сложнее, чем в Риге или Вильнюсе. Я, например, на репетиции стараюсь приходить пешком. Потому что, поторчав в автомобильных пробках или потолкавшись в метро, уже теряешь энергию и сосредоточенность, необходимые для неспешного театрального дела. 

ШО Твои артисты эти принципы разделяют?
— Я сам по образованию актер, потому отношусь к ним снисходительно. Актеры по своему характеру очень ленивые люди, всегда предпочитают что-то несложное и эффектное. Мол, давай-ка возьмем нормальную пьесу с красивыми ролями и быстро ее сделаем. Они меня даже шантажируют этим. Но вот попадают они к другому режиссеру в такую работу — и начинают скулить от скуки. Ведь им уже трудно переключиться на тривиальную драматургию. Хотя, возможно, я утрирую. Ведь, по большому счету, все пьесы в истории театра — это мелодрамы. Кто на ком женится, кто кому денег должен. Даже Шекспир и Чехов, на самом деле, пишут житейские истории. Историю Отелло можно прочитать в вечерней газете, в криминальной хронике. А вот увидеть что-то существенное за тривиальной историей и объяснить это актерам, — по-моему, и есть искусство.

Театр — не консервная банка

ШО Странно было прочитать в твоих комментариях к «Долгой жизни», что одним из побудительных мотивов к ее созданию стали телевизионные реалити-шоу. Ведь то, что ты делаешь, их поверхностный вуайеризм как раз отрицает. Здесь искусство, а не подсматривание. Как, впрочем, и в твоем спектакле «На дне», в котором горьковских персонажей ты переместил из ночлежки в телестудию программы «За стеклом». Если честно, ты сравниваешь свой спектакль с телешоу для рекламы?
— Наверное, это действительно маркетинговый трюк. Режиссер много чего болтает перед премьерой. Не все надо принимать всерьез. Но, если подумать, реалити-шоу имеют огромный потенциал. Это, на мой взгляд, очень хитрый и рафинированный жанр, который мог бы даже стать высоким искусством. Жаль, что он слишком зависим от коммерческих телеканалов.

ШО Но, с другой стороны, телевидение сегодня капитально влияет на психологию восприятия человека. Клиповое сознание, бездумное доверие медиа, привычка потреблять простейшие визуальные образы — все это формируется телевидением. Театр должен приспосабливаться к этому в реальности или, наоборот, пытаться заставить зрителя быть другим. Переживать мир глубже, серьезнее, сильнее?
— Трудный вопрос. Разумеется, театр имеет какое-то свое тайное оружие. У него есть свои сильные и правильные методы воздействия. Но театр — и не консервная банка. Только маринованные огурцы не меняются. Надо следить за тем, что происходит в других жанрах искусства, знать и анализировать то, чем живет улица и как отражает это телевидение. Хотя, безусловно, главное, чем театр всегда будет держать, — это все-таки живой актер, который на глазах у зрителей перевоплощается, становится кем-то иным. Вот этот фокус-покус и есть самый главный трюк театра.

ШО Я помню твой первый спектакль — эстетскую, холодную «Маркизу де Сад» Мисимы. Там, кажется, вообще ни о каком психологизме речи не было.
— Ну, ведь это самое начало. У меня тогда еще не было своих идей. Я, в общем, и режиссурой занялся потому, что надоело работать с дураками-режиссерами, погрязшими в советской театральной эстетике. Требовался какой-то совсем другой опыт. Но смысл тогда был и в фантастическом эстетстве. Впрочем, и сегодня я придерживаюсь принципа: новый спектакль — новый закон, новая технология, новые стилистические решения. Иначе становится скучно и тебе самому, и актерам. В театре все же нужно искать творческие мотивации, а не исполнять старый номер за зарплату или пожинать лавры прошлых успехов. 

ШО Ты очень много работаешь с русской литературой. Чувствуешь ли ты себя, оставаясь латышским режиссером, еще и представителем русской культуры. Она как-то на тебя влияет, провоцирует к чему-то?
— Да, как-то так нечаянно получилось, что очень многие мои спектакли сделаны на русском материале. С другой стороны, принадлежность к той или иной культуре не определяется паспортом или национальностью. Есть курьезная история о том, как в 80-е годы на какую-то встречу с работниками культуры в Кремле пригласили всех ведущих советских драматургов — Володина, Зорина, Шатрова. А у входа надо было предъявлять паспорт. И всех этих классиков сначала не пустили, поскольку фамилии в документах у них были совершенно иные. Но кто будет спорить, что они или еврей же по национальности Иосиф Бродский — гордость именно русской культуры. Я сам до сих пор чуточку жалею, что предпочел в конце 80-х уехать в Нью-Йорк, отказавшись поступать на курс к Анатолию Васильеву, с которым у меня уже существовала договоренность. Или хотя бы не поехал учиться в Петербург, где тогда бурлила фантастическая художественная жизнь. Я, конечно, латыш, но у меня болит сердце и за русский театр. Сегодня он развивается по какой-то странной траектории, практически выпав из мирового контекста. Там есть большие старые мастера вроде Додина или того же Васильева, но как феномен он деградирует. Я иногда думаю, что если бы история развивалась нормально, и Васильев 20 лет назад возглавил МХАТ, сегодня русский театр выглядел бы намного мощнее. Он ведь прямой наследник школы Станиславского, через Марию Кнебель. А так монументальные театральные идеи, возникшие в России в начале прошлого столетия, сегодня лучше воплощены в немецком театре.

ШО Да ведь и твой Новый Рижский театр — и в психологически безупречной «Долгой жизни», наглядном пособии по этюдному методу и действенной режиссуре, и в духовном устройстве на принципах театра-дома — куда ближе к Станиславскому, чем тот же превратившийся в постоялый двор и прокатную площадку для бульварных спектаклей МХАТ.
— Ну что ж, будем делать русский театр за границей. Сохраняя его духовные традиции. Мне кажется, что искусство должно давать своим зрителям положительный заряд. Слишком много сейчас вокруг отрицательной, разрушительной энергии. И искусство должно этой «темной силе» противостоять. Я часто привожу пример. Художники старшего поколения много пили, вели довольно легкомысленную жизнь. Но когда они создавали свои произведения, то они всегда становились на сторону морали, на защиту человеческих ценностей. Художники нашего поколения пьют преимущественно минеральную воду, ведут трезвый и пуританский образ жизни. А в своих произведениях обращаются к темной стороне человеческой личности. Я не призываю начать потреблять в неумеренных количествах алкоголь. Но я думаю, что дело искусства — давать людям позитивную энергию.

Беседовал Сергей ВАСИЛЬЕВ
Фото Владимира ЛУПОВСКОГО

 

рейтинг:
1
Средняя: 1 (1 голос)
(1)
Количество просмотров: 61399 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode