шо нового

Артур филипс: Педофилии требуется адекватное внимание
14:12/01.07.2007

Артур Филипс стал знаменит в 2003 м, после выхода романа «Прага», действие которого, как ни странно, происходит в Будапеште. Следующий роман, «Египтолог», закрепил за ним репутацию одного из лучших писателей своего поколения. Новая книга Филипса «Ангелика» появилась в продаже в этом апреле — одновременно в США и в России.
Теперь уже бывшие руководители отделения зарубежной прозы издательства «Эксмо» Макс Немцов и Настик Грызунова заслуживают за это отдельных аплодисментов. Перед появлеием романа в магазинах Остап Кармоди поговорил с Филипсом о его книгах и его жизни в постреволюционной Венгрии

ШО Почему вы решили перенести действие вашего последнего романа «Ангелика» в Викторианскую эпоху?
— Это не планировалось с самого начала. Но когда я начал размышлять над главной героиней романа, я решил, что хороШО бы сделать ее изолированной от общества, лишенной квалифицированной психологической помощи, и чтобы ее половая жизнь была подавленной — все это указывало на викторианский Лондон. И я подумал: «Ну и отлично», потому что я всегда любил викторианские истории и мне импонировала идея написать такую историю самому.

ШО Эта история легко могла бы произойти в наше время. Вам не кажется, что повышенное внимание современных СМИ к педофилии несколько не соответствует реальным размерам проблемы?
— Я не могу ответить на этот вопрос, поскольку я не социолог и не криминалист. Но я могу сказать вот что: обвинения в педофилии, возможно, единственной изо всех преступлений, до определенной степени могут базироваться на показании ненадежных свидетелей, а именно детей. Как мы уже поняли на опыте нескольких громких судебных процессов в США, дети не всегда являются заслуживающими доверия свидетелями. Я не стану комментировать размах педофилии и склонность общества впадать по этому поводу в истерику, но могу сказать, что как писатель нахожу это интересной мрачной серой зоной, просто потому что в центре этой проблемы находятся дети и детская память, детское понимание, а детские нюансы очень разнятся от взрослых. Из всех преступлений статистику по педофилии подсчитать труднее всего. И поскольку мы не в состоянии ее подсчитать, она может непропорционально пугать одно поколение, а следующее поколение вдруг ударится в другую крайность — будет оптимистично отрицать эту проблему. Не думаю, что мы хоть когда­нибудь сможем уделять педофилии адекватное внимание — его всегда будет слишком много или слишком мало.

ШО Как появился замысел «Ангелики»?
— Я гулял с собакой, и мне вдруг пришел в голову образ ребенка, который приходит к своим родителям и говорит «у меня здесь болит», и родители вдруг понимают, что ребенок жалуется на ту боль, которую чувствуют родители. Что что­то в теле ребенка отзывается на то, что происходит в родительском теле, даже если такое научно невозможно. Так что книга началась с этой странной идеи о телепатической передаче страдания.

ШО В вашей предыдущей книге «Египтолог» много говорится о бессмертии. Эта тема является для вас важной?
— Она была для меня важной во время написания книги. Мне интересно, как идеи соединяются с сюжетами и с персонажами. Если бы вы спросили меня за день до того, как я сел писать «Египтолога», что значит для меня бессмертие, я бы сказал «ничего, никогда не думал об этом». Но к тому моменту, как я закончил книгу, я только и думал, что о бессмертии. И, разумеется, после этого я ни разу об этом не думал. Идеи интересуют меня, пока они часть моих книг.

ШО Как начиналась эта книга?
— Она начиналась с последних двух страниц. Я гулял все с той же собакой и меня вдруг посетило видение археологической экспедиции, которая обернулась так неудачно, что исследователь должен был подменить останки, которые он искал, своими останками. Я понял, что никогда не слышал о таком сюжете, и с этого момента история начала раскручиваться назад: кто мог такое сделать, почему он мог это сделать, что это для него значило, что это значило для окружающих. «Прага» началась с первых пяти страниц, «Египтолог» начался с последних пяти страниц, «Ангелика» началась приблизительно с сотой страницы.

ШО Когда мечты становятся навязчивыми идеями? Мог ли Картер стать Триллипушем?
— Если посмотреть на карьеру Картера до 2 ноября 1922¬го, он был очень похож на Триллипуша. Он потратил шесть лет и огромное количество денег лорда Карнарвона на поиски могилы очень малозначительного царя. Он был уверен, что знает, где она находится, на основании одного кубка и негативных свидетельств, что ничего, относящегося к царю, не всплывало на рынке древностей. Основываясь на этом, он потратил шесть лет и ничего не нашел. Он уже фактически сказал: «Я сдаюсь, я не знаю где еще искать. Я даю себе еще несколько месяцев — или даже один месяц». И тут он нашел эту лестницу. Так что разница между мечтой и навязчивой идеей, как мне кажется, в способности остановиться. Картер сказал, что сдается и, думаю, сдался бы через год­другой.

ШО Была ли эта история задумана как что­то вроде Самопигмалиона?
— Да, пожалуй. Вам что­нибудь говорит имя Томас Кроули? Это был поэт, появившийся из ниоткуда в 18 веке, подделывавший стихи 15 столетия и привлекший этими стихами огромное внимание, когда ему было всего 17 лет. Его история во многом вдохновила меня на образ Триллипуша. То есть, прошу прощения, его звали Томас Чэттертон. Он подделывал стихи средневекового монаха по имени отец Роули. Кажется, Вордсворт, — я не совсем уверен, что это был именно он, — называл его «этот удивительный мальчик» уже после того как выяснилось, что средневековые стихи — подделка. Я много об этом думал, когда писал книгу. Да, Самопигмалион — хорошее определение. Меня впечатляют люди, которые без денег и без поддержки семьи способны вытянуть себя наверх, создать себя. Такие люди всегда меня интересовали.

ШО В начале 90¬х в Восточной Европе было три интересных города: Будапешт, Прага и Берлин. Почему из этих трех вы выбрали Будапешт?
— Я не выбирал. Я не знал, чем отличается Прага от Будапешта, я не смог бы выбрать. Я знал лишь, что один из них находится в стране, называемой «Венгрия», а другой — в «Чехословакии». Я искал работу в Центральной или Восточной Европе, и одна фирма пообещала послать меня в Прагу. Я ответил: «Отлично». Я купил словарь, путеводитель, после чего босс позвонил мне и сказал: «Я передумал, мы посылаем тебя в Будапешт». Я ответил «Тоже отлично» — и купил другой словарь и другой путеводитель. Так что я не выбирал. И в результате был очень счастлив и, думаю, был более счастлив в Будапеште, чем был бы в Праге, потому что это более крупный город — два миллиона жителей, а в Праге, кажется, что­то около 400 тысяч.

ШО В Праге живет чуть больше миллиона человек.
— Почему­то я думал, что там гораздо меньше народу, по крайней мере, было меньше 15 лет назад.

ШО На самом деле 15 лет назад Прага была еще больше. Не такой большой, как Будапешт, но тоже довольно приличной — миллион двести тысяч. Я сам жил в Праге чуть позже, чем вы в Будапеште.
— И вам там нравилось?

ШО Очень, как и вам в Будапеште. Или вы тоже, как герои вашей книги, живя в Будапеште, думали, что все самое интересное происходит в Праге?
— Нет. Но я знал людей, которые так думали. Я знал людей, которые читали об этом в газетах и верили. Но для меня было очевидно, что в Будапеште происходит очень много интересного. У меня не было желания оказаться где­нибудь еще.

ШО Очевидно, вы не думаете, будто все двадцатилетние считают, что жизнь проходит мимо них.
— Я уверен, что некоторые двадцатилетние так думают. Но, с другой стороны, так же верно и то, что когда тебе двадцать — это самое прекрасное и запоминающееся время твоей жизни или, по крайней мере, может таким быть. Пребывая в любом месте, в любых обстоятельствах, двадцатилетний может считать, что это прекрасные моменты жизни. Вероятно, это как­то связано с химией мозга в этом возрасте, но я знаю человека, который провел эти годы в рядах французского антинацистского сопротивления, в Париже, и он как­то сказал мне, что для тех, кого не арестовали, не пытали и не убили, лучшего времени он и представить себе не может. Многие воевавшие часто с огромной теплотой вспоминают годы, проведенные в армии, несмотря на все, что там происходит. В США в последние годы много говорят о «Величайшем поколении». Это люди, служившие в армии во время Второй мировой. Это поколение уходит, о его времени вспоминают очень тепло. И как любые такие воспоминания, эти воспоминания весьма упрощенные и нереалистичные. Так что в этих годах есть как огромные ожидания и амбиции, заставляющие желать чего¬то большего, так и что­то, позволяющее получать огромное наслаждение от жизни и со все возрастающей ностальгией вспоминать потом абсолютно все, что происходило в эти годы.

ШО Почему вы покинули Будапешт?
— Я не собирался становиться гражданином Венгрии. Я был скорее туристом, чем иммигрантом. Так что пришло время, и я вернулся домой, чтобы поступить в музыкальный колледж. Мне показалось, что время Будапешта в моей жизни прошло, хотя я до сих люблю этот город и посещаю его, когда есть возможность. Это чувство, ностальгия по своим 20 годам, присуще и мне, и в Будапеште, из всех мест на Земле, есть что­то такое, от чего мое сердце поет. Десять лет спустя, будучи тридцатилетним, я жил в Париже с женой и детьми, и это была совсем другая жизнь. Но, уверен, я буду оглядываться на нее с таким же переполняющим меня чувством. Я уже это делаю. Я никогда не собирался становиться эмигрантом, но всегда хотел быть больше, чем просто туристом.

ШО Почему, как вы думаете, Прага, будучи Парижем девяностых, не произвела ничего столь же значительного, как настоящий Париж 20¬х, за исключением, как говорит Гари Штейнгарт, вашего романа.
— (смеется) Очень мило с его стороны. Он хороший парень. Хм. Тут есть два аспекта. Во­первых, проблема перспективы. Я не знаю всего, что Прага произвела за эти годы, я не знаю всех людей, которые там жили и что они писали о чем­то другом. Возможно, какие­то известные современные писатели жили тогда в Праге, но мы не осведомлены об этом эпизоде их биографии. Вторая причина на самом деле тоже связана с перспективой. Париж двадцатых стал мифом, который в реальности, может быть, никогда не существовал. Конечно, там жили определенные люди и они создавали определенные произведения, но кто­то из них уже жил там раньше, кто­то, потому что уже был известным, притягивал туда других известных людей. Наконец, не знаю, как в Париже двадцатых, но в Центральной Европе девяностых были определенные ожидания, по крайней мере в некоторых кругах, что там должно произойти что­то очень значительное. «Мы приехали творить великое!» Это слишком сильно давило на психику и очень затрудняло творчество. Такие вещи не появляются просто из ожиданий. И, в конце концов, сейчас слишком рано судить. Возможно, через пять лет появится что­нибудь удивительное. Появится три или пять крупных фигур и выяснится, что все они жили в одном и том же месте в одно и то же время. Не говоря уже о том, что человек, с которым мы снимали в Будапеште комнату, поет сейчас в группе Derek Trucks. И отлично поет. Никогда не знаешь, что у людей за спиной.

ШО Все ваши книги рассказывают о других временах и других странах. Это сознательная позиция или просто совпадение?
— Думаю, просто совпадение. В книге, которую я пишу сейчас, действие происходит в наше время в моем районе.

ШО Можете рассказать о ней чуть подробнее?
— Действие происходит в современном Бруклине, главный герой — человек на пороге среднего возраста, влюбляющийся в рок­певицу. И из¬за его специфических отношений с музыкой их отношения развиваются не совсем обычно. Это книга о музыке и любви к ней, так же как и о любви двух людей друг к другу. Про человека, влюбленного в свой iPod. Это будет немного комическая книга, возможно, ближе к «Праге», чем к двум другим моим романам.

ШО Какие писатели оказали на вас наибольшее влияние?
— Хоть пятьдесят, скажите только, из какой страны.

ШО Начнем с США.
— Конечно, Хемингуэй. Когда я писал «Прагу», я много думал о «И восходит солнце». Я люблю эту книгу, по сюжету которой пять человек собираются вместе, меняют баланс своих взаимоотношений и расходятся. Я воспринял его как разрешение написать что­нибудь подобное. Подобным же образом Томас Манн и его «Волшебная гора» оказали на меня огромное влияние. Структура этой книги: молодой человек приезжает в некое место, встречает там некоторых людей, меняется под их влиянием и уезжает — совпадает со структурой «Праги». Этот роман тоже стал для меня своего рода разрешением. К тому же влияют не только произведения, но и способ жизни их создателей. Люди, которые смогли изменить свою жизнь и начать заниматься искусством, и как при этом зарабатывать себе на жизнь. И создать отношения, для которых не являются помехой занятия искусством. И в этом смысле огромное влияние на меня оказали мои друзья в Будапеште в 1991 м. Мой писательский стиль заимствован у большого количества любимых мной писателей — я могу назвать десятки, но не меньшее творческое влияние оказали на меня венгерские писатели и фотографы, джазовые музыканты, имена которых ничего вам не скажут, но чей пример оказал на меня огромное влияние, когда мне было 22–23 года. Я увидел, как можно жить на чердаке, чтобы заниматься фотографией. Что значит каждый день ходить рисовать, и где при этом искать деньги на жизнь. Что значит заниматься переводом американских романов на венгерский, чтобы иметь возможность писать собственные пьесы. Эти люди оказали на меня огромное влияние. Я научился от них многому, что определяет мою нынешнюю жизнь.

ШО Что вы сейчас читаете?
— Последней прочитанной мной книгой была Public Confidence Man Генри Меллвила. До этого я несколько месяцев читал огромный роман Энтони Пауэла A Dance to the Music of Time, который сравнивают с циклом Пруста. Я читал его полгода или даже год, с огромным удовольствием. Сейчас я читаю роман Ричарда Гейтса Revolutionary Road. Иногда, когда есть настроение, я читаю Чехова — как раз на днях я купил книгу его рассказов. Другая недавно купленная книга — эссе Набокова.

ШО Вы читаете что­нибудь из современной русской литературы?
— Я знаю о Толстой и Акунине, но не уверен, что смогу назвать много других.

ШО Как вы стали писателем?
— Мне кажется, что писательство — это профессия, которая больше всего мне подходит. Как я это обнаружил? Это случилось относительно поздно. Я знаю довольно много людей, которые хотели стать писателями с детства, но это не мой случай. У меня было две работы, связанные с написанием текстов, я писал пресс­релизы, рекламные брошюры и речи. И эта работа доказала мне, что я могу писать каждый день, что было для меня очень важно. В то же самое время на меня накатила жуткая ностальгия по Будапешту. И я подумал, зачем я трачу свое время на написание такой скучной ерудны, если я могу писать что­то гораздо более интересное. Так что я попытался написать что­то о Будапеште, и так все и началось — из сочетания скуки и ностальгии.

ШО Что вам нравится больше всего в это занятии?
— Лучшее в писательстве — это писать. Садиться за письменный стол и открывать для себя, что ты способен написать о чем­то, чего ты не знал еще десять минут назад. Открывать важность концепции бессмертия для своего персонажа, отношения между ностальгией по юности и желанием быть где­то еще, отношения между детьми манипуляторами и педофильской истерией. Я, насколько я помню, никогда не задумывался об этих вещах, прежде чем начал писать о них. Но открывать их для себя, открывать для себя способы превращать их в красивую прозу — это ежедневное наслаждение.

Текст: Остап Кармоди специально для «ШО»
фото из архива Артура Филипса

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 19406 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode