шо нового

Алексей Цветков: Поэт-богоборец
14:12/01.07.2007

Причудливы бывают поэтические судьбы. Уолт Уитмен начал писать стихи в 40, Артюр Рембо закончил в 20. Алексей Цветков закончил в 40, потом почти 20 лет стихов не писал, а ближе к 60 ти стал писать снова. И русская поэзия от этого немало приобрела. За последний год Цветков, лауреат первого фестиваля поэзии «Киевские Лавры», трижды побывал в Киеве. Темы для бесед придумывать не пришлось. О чем еще говорить с поэтом, если не о поэзии? В самом широком смысле этого слова

ШО Алексей Петрович, давайте поговорим о поэзии!
— Давайте.

ШО Алексей Петрович, вы еврей?
— (Громкий смех, переходящий в раскатистый хохот) Я уже как­то сказал про поэзию, что создание хороших стихов автоматически приравнивается к пятому пункту. Ну, дальше не знаю, как эту тему развивать.

ШО А я уже думал об этом. Вы только посмотрите: половина современной русской поэзии — это ведь они!
— Да, да, они. Мировой заговор…

ШО Хотят отравить еврейским духом русскую культуру!
— Никто и не сомневается!

ШО Ладно, давайте теперь поговорим о поэзии. Как это так вышло, что вы 17 лет молчали и вдруг снова начали писать?
— А просто сел и стал писать. Однажды я приехал в Москву и выступил там со старыми стихами. И понял, что людям интересно, они, как ни странно, еще помнят, кто я такой. А ведь эта жужжалка в голове — она не проходила. Я не потому бросил стихи писать, что не мог. А потому что бросил. И вот я написал одно стихотворение — и увидел, что это хорошо.

ШО Сейчас вы пишете очень интенсивно.
— Я даже не знаю, чем это объяснить. Возможно, отчасти, образом жизни. Два¬три стихотворения в неделю получается. Я бы мог писать и каждый день, если бы хотел.

ШО В чем вас упрекают как поэта?
— В чем меня только не упрекают. Вот что: когда я не писал, я был мертвый классик. Я никому не мешал. А теперь я снова вступил на территорию, где тесно. И хотя основная масса коллег все­таки радуется, есть люди, которым мое присутствие в литературе обидно.

ШО А в чем упрекают ваши стихи?
— В сложности. Они действительно сложные, насыщенные, метафизические, в них рваный синтаксис, который не всем по нраву. С одной стороны, я достаточно традиционный поэт. С другой — это какой­то странный авангард. Люди не знают, в какую нишу меня засунуть.

ШО Один мой друг-литературовед, сравнивая вас с действительно мертвым классиком, сказал, что вспомнить цитату из Цветкова достаточно трудно, а вот из Бродского сколько угодно.
— А вот я знаю людей, которые стихи Цветкова могут читать наизусть вечер напролет. Просто за моими книжками не стоит такой авторитет, Нобелевская премия и все такое.

ШО Я помню собственное негодование после прочтения вашей резкой статьи о Бродском. Но вот, сидя на вашем вечере и слушая один за другим стихи, содержащие аллюзии на тексты Бродского, я вдруг понял: это же борьба Иакова с ангелом!
— На самом деле я стихи Бродского узнал довольно поздно — когда я был уже вполне сложившимся поэтом. Мы встречались еще до эмиграции, в Москве, но тогда эта встреча не произвела на меня впечатления. Потом уже в Америке, году в 1997 м, нас снова познакомил Карл Проффер, который издавал стихи Бродского, а потом и мои. Мы посидели в ресторане, поговорили, и Проффер подарил мне две книжки — «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи». Вот тогда меня и пробрало…
Этот человек для меня — какими бы ни были наши личные отношения, а они были разными, от теплых до подчеркнуто холодных — стал очень важным. Это не влияние, это диалог. Я зову его за стол и с ним разговариваю. Разговор, который у меня был до этого с главными для меня поэтами, Мандельштамом и Заболоцким, он более ранний. Мы уже многое друг другу сказали. Есть еще такая механическая черта, которая меня раздражает: когда ты пишешь дольником, люди почему¬то считают, что ты подражаешь Бродскому. Это ерунда, потому что дольником писали многие хорошие поэты. Сельвинский весь дольником написан — но кто же теперь знает Сельвинского? У меня есть прямые отсылки к Бродскому, их достаточно, и я этого не отрицаю, но дольник мой оставьте в покое. К дольнику прибегаешь, потому что надоели эти та¬та, та¬та, особенно трехсложные размеры. Я пишу иногда верлибром, но в нем словно куда¬то плывешь, в русской поэзии нету корпуса хорошего верлибра — да, Кузмин писал, да, Лимонов, но тем не менее.

ШО Слишком сильна силлабо­тоническая традиция.
— У меня есть масса силлабических стихов, но люди не понимают, что они силлабические, не понимают, что Бродский так не мог бы написать, ему бы это в голову не пришло. Хотя я прекрасно знаю, что дольник, который был его главным размером, гибче и интереснее, чем мой.

ШО Вяч. Иванов сравнивал влияние Бродского на русскую поэзию с влиянием Пушкина, который не открыл новые направления, а закрыл собой все существовавшие. Сейчас русская поэзия с трудом выкарабкивается из-под Бродского.
— Если тебя на какое­то время придавил большой поэт, так это только на пользу: возьми у него все, что можешь, выкарабкайся и иди своим путем. Некоторых — и очень многих — он, правда, придавил насмерть. Но это к счастью.

ШО Можно назвать целый список замечательных русских поэтов: Лосев, Цветков, Кенжеев, Гандельсман, — но все это поэты ХХ века. А что вы можете сказать о веке XXI? О тех, кому сейчас 20–30?
— Есть несколько поэтов, но я не буду их называть. А то, если я назову Иванова, Петров скажет, что я его затоптал. Могу только одного назвать — он на отшибе, в Нью¬Йорке. Это Саша Стесин. Замечательный, сложившийся поэт, и не то чтобы я ставил его выше остальных — просто он вырос у меня на глазах. Хотя он живет в Нью¬Йорке, а я в Праге, но он постоянно присылал мне свои стихи, и я видел, как он выкарабкивается, допустим, из¬под Гандлевского. У него метафизическая такая лирика, он человек универсальный: его первая книжка вышла на трех языках — там были стихи английские, французские и русские. Я, правда, не могу сказать, что он большой поэт — ему всего 27 лет…

ШО Ну, некоторые в этом возрасте уже заканчивали. Правда, не в этом веке. Лермонтов там, Есенин. Да и Пушкин к 27 годам уже немало написал.
— Да ну, ранние стихи Пушкина, это, извиняюсь, говно. Какая¬нибудь «Деревня»… Если бы мы знали Пушкина без поздних стихов, это была бы катастрофа. Вот молодой Заболоцкий был интересный поэт, пока его советская власть не прихлопнула — тогда он, на мой взгляд, в такого скучного дидакта превратился. Но его первый сборник! Или первый сборник Мандельштама. Только все это редчайшие случаи. Я сейчас читаю раннего Бродского, и мне сквозь это очень трудно продираться. Например, поэма «Зофья». Или «Большая элегия Джону Донну», где он начинает перечислять, что там спит. И где ж ты остановишься, я думаю? Это тот Бродский, которого я не люблю, это тот Бродский, о котором злобно сказал Лимонов «поэт­бухгалтер». Но в том же 62 м году появляется такое стихотворение, как «Ни страны, ни погоста…» Откуда оно вылезло?

ШО Ну это вопрос вкуса: Лимонову не нравится, а вот мне очень даже. Это такое сохранение вещей, посредством их называния. Я недавно прочитал Шишкина, «Венерин волос». Вы не читали?
— Нет (смеется), я не могу Шишкина читать!

ШО Вот! Я так и думал! У вас просто другое восприятие!
— Безусловно. Та же «Остановка в пустыне» — да ее просто неинтересно читать! А вот увидев «Часть речи», я ахнул. Там уже состоялся какой­то сплав, появилась пронзительная нота, а не бухгалтерство. И эта нота у него останется, хотя в конце жизни, на мой взгляд, что­то от него ушло. Я думаю, какая¬то растерянность присутствовала, и она отчасти связана с его упорным невозвращением в Россию. Кто¬то еще издевался, что Бродский включает стихописный станок, а сам уходит курить в соседнюю комнату.

ШО С Бродским понятно. Теперь давайте поговорим о поэзии. Например, об украинской.
— Не хочу никого обидеть, но на фестивале я не услышал ничего такого по¬украински, что бы меня поразило — а я все­таки свободно понимаю украинский язык, в том числе со слуха. Что касается русскоязычной поэзии, то на Украине есть довольно сильные русские поэты. Я вообще не знаю такой ситуации, где бы бок о бок существовали две культуры… Это же не Канада, где англо­ и франкоязычная культуры все­таки совершенно разные… Здесь же украинец и русский в общем­то понимают язык друг друга. Без взаимодействия этих языков и культур получится только нанесение взаимных ран в ущерб самим себе. Пока что в поэтической среде я почувствовал скорее раскол, чем единение.

ШО Вы сказали, что в Праге вы в эмиграции.
— Да. Мой дом — США. Я много раз эмигрировал и всякий раз приземлялся, как кошка, на четыре ноги, и все получалось. Но я вам должен сказать, что стать американцем ничего не стоит, а вот в Европе стать своим не получится. Европа — это национальные государства. У меня не образовалось чешской компании, как­то так вышло. Что касается России, то она так далеко от меня уехала, что я ее под собой не чую. Это не моя страна. В Америке я лучше понимаю людей — кто они, откуда произошли, куда идут, — чем многих русских, в том числе и моих читателей.

ШО Только что я понял, какой последний вопрос вам задам.
— О поэзии?

ШО Конечно, о поэзии. Алексей Петрович, вы атеист?
— Да.

ШО Признаюсь, я тоже прохладно относился к вашим стихам, пока не прочитал «Рождественскую оду». Я был поражен: какие стихи о Рождестве пишет атеист — всем бы быть такими атеистами!
— Я долгое время был верующим. Не потому что я хотел что­то получить от Бога, а потому что мне нужна была теодицея. Я думал, почему мы живем в таком говне? И понял, что Бог с этим не справляется. Чувство веры всегда было для меня усилием над собой, а теперь без всяких усилий я чувствую ненависть к Богу. Я хотел бы, чтобы он был, только чтобы было кому плюнуть в рожу. Но его нет. Я не буду сейчас объяснять, почему его нет. Я человек образованный, в том числе и философски, так что все эти сказки производят на меня впечатление смехотворное. Чтобы в них верить, нужно отказаться от всякой логики. Хорошо, но во имя чего? Этот Бог мне ничего не дал. 20 лет я молился, причем за себя ни разу — ничего не было исполнено. А сколько гадости вокруг я вижу!

ШО Обычный человек думает иначе. Ему невыносим факт собственной смерти и осознание того, что после смерти ничего не будет.
— И что, в надежде на жизнь после смерти я должен поклоняться этому истукану? Это еще страшнее, на мой взгляд! От чего мне спасаться? Я ничего плохого не делаю. Грехов я не понимаю абсолютно. Чего они все помешаны на сексе? Что в нем дурного? Если человек хочет трахать человека своего же пола, какое мое собачье дело? Почему они пристали к нам со всем этим? Этого я не понимаю. Никакую веру я не понимаю. Есть веры, которые кажутся мне менее нелепыми — типа буддистской, по крайней мере там нет истукана, которого надо о чем­то умолять. Бог все­благ? Как же он всеблаг — он даже не настолько добр, как я. Я бы простил и никого бы к кресту не прибивал. 

Беседовал Юрий Володарский
Фото Наталии Машаровой

рейтинг:
5
Средняя: 5 (1 голос)
(1)
Количество просмотров: 25254 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode