шо нового

Плодотворное одиночество Гандлевского
14:12/01.05.2007

Выдающийся русский поэт Сергей Гандлевский впервые побывал в Киеве в сентябре прошлого года по приглашению «ШО»: журнал праздновал свою годовщину. В именинной суете нам не удалось обстоятельно поговорить с Сергеем Марковичем о его творчестве, мироощущении и пр., да и сам поэт был не настроен на серьезный разговор – больше прогуливался по осеннему Киеву, отшучивался… На днях нашему московскому корреспонденту все же удалось побеседовать с лауреатом Анти-Букеровской премии, от которой он отказался…

ШО С места в карьер: есть ли у вас свое определение интеллигентности?
– Можно вместо рассуждений поделиться опытом? Был у меня период в жизни, когда я самолюбиво отмежевывался от интеллигентского сословия, в котором родился и вырос, – от его общих мест. Но теперешнее мое отношение к интеллигентности очень точно сформулировал применительно к себе мой приятель: «Когда я не веду себя как интеллигент, я веду себя гораздо хуже интеллигента».

ШО Что для вас одиночество? Числите ли вы его в союзниках поэта или для вас это вечный  человеческий страх?
– Есть одиночество и одиночество. Экзистенциальное, простите за выражение, одиночество – вечная наша напасть, значит, и поэту она не в радость. Но бывает еще и плодотворное уединение.

ШО Если бы вы не были признаны, стали бы вы менять свою жизнь, род занятий? Насколько вообще творчество зависит от успеха?
– Скромная известность пришла ко мне лет пятнадцать назад, а до этого я – и не я один – долго довольствовался почти полной безвестностью; значит, все-таки не честолюбие – главный и единственный стимул этих литературных занятий. Хотя, спору нет, признание – вещь приятная. Думаю, что пребывай я сейчас по-прежнему в безвестности, я бы все равно писал, но настроение у меня было бы другим, запасы досады – больше.

ШО В вас всегда жил пушкинский  «несносный наблюдатель» или помните время, когда он обнаружился?
– Честно говоря, я давно не числю себя среди людей нормальных в этом смысле. В какой-то глубокой юности, помню, гуляя, подбирал уже эпитеты к деревьям, облакам, на себя смотрел как бы со стороны. Со временем это стало второй натурой. Я, разумеется, не ищу приключений на свою голову – пора, мол, предаться наблюдениям над собой в новых обстоятельствах. Я и не верю в пользу подобных упражнений. Вполне можно обойтись и подножным, так сказать, кормом. Как это у Тургенева в «Записках охотника» – «нашему брату писателю все кстати».

ШО В ком из ваших литературных кумиров это наиболее заметно? Я знаю, вы страстный поклонник Набокова.
– Страстный поклонник, может быть, слишком сильно сказано. Набоков писатель блистательный, но чрезмерный и может набить оскомину. Чехов очень проницателен. Какой-то нечеловеческой и неуютной наблюдательностью отличается, конечно, Толстой.

ШО А как насчет вашей собственной прозы?
– Я с молодости завидущими глазами смотрел в сторону прозы. Она мне представлялась более основательным, более мужским, что ли, занятием, избавляющим от досадных пустот – пауз между стихотворениями, особенно когда их пишешь нечасто. Я не ошибался: это и впрямь оказалось увлекательным времяпрепровождением.
 
ШО Даже в сравнении с поэтическим вдохновением?
 – Писание прозы – одно из самых вдохновенных на моей памяти состояний. Поэтическое воодушевление знакомо мне, но, скорее, в виде быстрой реакции на случайное счастливое словосочетание, готовности воспользоваться языковым шансом. У стихотворения всегда есть первотолчок, он остается в памяти, как вспышка магния. Я почти про каждое свое стихотворение могу сказать – где и когда оно пришло мне на ум, с каких слов началось. Но это только примерный облик. Дальнейшее – работа: бубнишь черновик десятки, а то и сотни раз. Когда стихотворение готово, я пробую пересказать себе его содержание – как это в школе делается, чтобы проверить его на логику. Если обнаруживается еще какой-нибудь побочный смысл – тем лучше. А если мне читатель укажет на дополнительный не учтенный мной оттенок значения, – совсем приятно: значит, получилось полноценое, объемное стихотворение. И эта поэтическая кухня неизменна. А с прозой как-то все более картинно складывается – с бессонницей, отсутствующим взором, записной книжкой наготове. Прямо бес вселяется...

ШО Вы упомянули про образ жизни поэта – он какой-то особенный?
– Фактически вроде бы нет. А по существу – может быть. Ко всем самоограничениям, которыми обременяет себя каждый вменяемый человек, добавляется еще одно: ты там всякого наговорил – в рифму и без – и неплохо бы соответствовать в меру сил. И эта выправка – с равнением на лирического героя, вкусовая по преимуществу, становится с годами привычкой. Доходит до того, что меня какой-нибудь собственный безвкусный поступок мучает дольше и сильней, чем откровенно плохой.

ШО Сегодняшнее время – ваше время? Или оно больше смущает, чем вдохновляет?
– По-разному. Бывает не очень уютно. Но у меня хорошая память. И я вспоминаю свой образ жизни при советской власти, только вычитаю в уме из впечатления от этих воспоминаний молодость, которая была главным источником бодрости духа, веселья и всего, чего угодно. И понимаю после этой арифметической и одновременно психотерапевтической процедуры, что все, ныне происходящее, – далеко не худшее. А, кроме того, если встать на точку зрения некоей обобщенной религиозности (я человек конфессионально апатичный – и с годами эта апатия только усугубляется), жизнь, прошу прощения за банальность, – испытание, а не место, где сплошь мед и сахар. Но жить мне все равно пока нравится.

ШО Вы производите впечатление человека, которому удается избегать набирающей обороты суеты.
– Приятно слышать. Но если имеется в виду, что я свечусь в печати лишь когда мне, как мне кажется, есть, что сказать, не чаще, это – не только моя заслуга, но и моей благородной и самостоятельной жены, которая не попрекает меня невысокими заработками.

ШО Вы согласны с бытующим нынче мнением – что, мол, раньше люди были  другими – спокойными, душевными, не чета теперешним?
– Люди в бесправном состоянии вообще легче нравятся – как дети, животные, словом, существа с ограниченной свободой выбора. Чем больше у человека выбор, тем очевиднее изъяны человеческой природы, а значит, и для сочувствия требуется больше великодушия – проще не любить и презирать. Ведь свобода – это, в числе прочего, и неприкаянность, одиночество, нервотрепка со всеми вытекающими отсюда последствиями. Впрочем, я сбиваюсь на пересказ «Легенды о Великом инквизиторе». Что выбрать из этих двух несовершенств, в конце-то концов, дело вкуса.

ШО Не кажется ли вам, что удельный вес личной свободы во все времена одинаков? В том смысле, что так называемое демократическое – читай буржуазное – общество неизменно ввергает тебя в зависимость от собственности, карьеры, стиля жизни, общего нервозного темпа. И это по степени психологического напряжения ничуть не уступает физической несвободе советской действительности?
– Человеку всегда и всюду случается сопротивляться обстоятельствам – это в порядке вещей. Но одно дело, когда на кону – карьера или  комфорт, а другое – когда ты рискуешь жизнью и свободой. Причины для конформизма нынче, в массе своей, куда менее уважительные, чем в СССР. Хотя есть наверняка и сейчас ситуации самые отчаянные, ставящие человека перед вполне радикальным выбором.

ШО Вы  со товарищи – продукт андеграунда 80-х. Возможно ли сегодня сравнимое с ним по эстетическому масштабу  направление?
– Вот оно как раз может сформироваться как реакция на какую-то большую гражданскую несвободу, к чему, увы, нынешняя Россия подошла почти вплотную. Или когда общество становится удушливо буржуазным и не может не вызвать протеста у людей искусства. Или когда засилье авторитетных рутинеров не дает хода молодым дарованиям. Тогда сбивается круг единомышленников. Им есть, что сказать, или кажется, что есть, что сказать. Называют себя, допустим, «Вавилоном»…

ШО И как вам авторы этого круга?
– Не могу сразу, навскидку назвать безусловно яркое имя (возможно, я просто недостаточно осведомлен), но, с другой стороны, я понимаю, из-за чего сыр-бор. Безмятежное производство силлабо-тонических куплетов у меня у самого вызывает изжогу. Я как-то спросил одного серьезного шахматиста, на каком ходу шахматной партии удается сделать свой ход, а не разыгрывать комбинации из учебника. Так и здесь. Где кончается апробированная риторика, не задевающая нас за живое, и начинается личное высказываение? Дело, как всегда, за малым – за убедительной поэтической удачей.

ШО И каков прогноз в связи с этим относительно традиции и авнагарда в современной поэтике?
– Прогноза нет. Есть практические соображения. Я с недоверием отношусь к волевым переворотам в искусстве, скажем, взять и покончить в один прекрасный день с силлабо-тоникой и перейти на верлибр. Но другое дело – по мере надобности интуитивно позволять стихам новую степень свободы. Собственно, этим стоящие поэты и занимаются. Взять знаменитые анжамбеманы Бродского. Или опыты Цветкова с силлабикой. Или непредсказуемые авторские рифмы Гандельсмана, Лосева, того же Цветкова. Или прямой лирико-биографический выход из «литературы» на вольный воздух, как у Дениса Новикова и Бориса Рыжего (и то, что оба поэта так быстро сгорели, не исключено, в какой-то мере, ужасное следствие именно такой поэтики). Искусство и жило, и живет во многом за счет сопротивления инерции художественного процесса.

ШО А вас самого не искушали разве всякого рода эксперименты?
– Экспериментаторство для моего темперамента - слишком головное и лабораторное занятие. Я – практик и прагматик. Моя требовательность к себе как к автору лишена новаторского радикализма и сегодня сводится, прежде всего, к поискам размера, говоря проще – мелодии. Если я слышу, что в зачатке стиха есть какая-то мелодическая новость – с ним имеет смысл возиться. А если он приводится в движение холостым ходом размера, то и связываться не стоит.

ШО Поэтому  вы так редко балуете читателей новыми текстами?
– Наверное, потому что мне нечасто удается соответствовать своему довольно ожесточенному вкусу. Кстати, у каждого автора – своя экология. И, удали мы у стоящего писателя то, что кажется нам недостатками, мы рискуем лишиться достоинств. У бездари нет своих достоинств и недостатков: случайные, чужие, как правило, удачи – и такие же недостатки. Стоящий поэт – это оттиск личности, со всеми ее плюсами и минусами.

ШО У вас, я знаю, особое отношение к классической музыке.
– Как раз вполне общепринятое. После отвращающего, как бывает, детского опыта музыкальной школы, я только в сорок лет мимоходом заслушался где-то и спросил, что за музыка. Оказался Бах. И теперь, когда я в отъезде скучаю по дому, то, не в последнюю очередь, по своей комнате и проигрывателю.

ШО Так что же все-таки – никогда не поздно или  всему свое время?
– Думаю, что никогда не поздно, с одной стороны, но и, увы, всему свое время. Я, например, недоволен своим образованием, но время упущено. Нужно было в двадцать лет не валять дурака, а корпеть над книгой. Читать надо в юности, когда ты открыт для впечатлений, настроен на узнавание, когда вкус еще не заизвестковался. Сейчас многие важные, необходимые и полезные книги, например «Петербург» Андрея Белого, мне просто не одолеть, потому что они написаны в такой манере, которая для меня непереносима. А молодость более всеядна.

ШО А вот можно бы было сейчас, скажем, заняться фотографией? Чем-то вообще незнакомым?
– Заняться можно чем угодно, но отдавая себе отчет, что обречен на дилетантизм.

ШО Голос честолюбия?
– Скорее, трезвый взгляд на вещи. Литературой я занимаюсь вплотную больше тридцати лет – самых плодотворных лет. И все равно у меня недоумения, пожалуй, не меньше, чем определенности. А чем другие предметы проще?

ШО Что для вас в человеке более привлекательно – профессионализм или обаяние?
– Это зависит, как говорится по-английски. Под нож мы охотней ляжем к хирургу-профессионалу, а не к душе-человеку.

ШО Ну, это понятно. В смысле – с кем бы вы скорее сошлись?
– В застолье, вроде бы, все равны, но это только «вроде бы». Профессионализм придает человеку достоинство, усмиряет нашего внутреннего люмпена с его вечным «пропади оно все пропадом». Такой человек как минимум не станет мельтешить, ему не обидно помалкивать, когда он некомпетентен, потому что у него есть своя «территория». Я как-то попал в компанию химиков. Они говорили о совершенно не понятных мне вещах. Я промолчал весь вечер. При этом  отнюдь не чувствовал себя ущербным! Я знал, что есть область, в котрой и я могу кое-что сказать. Как мне кажется.

Текст: Анна Кац
Фото: Наталия Машарова

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 17712 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode