шо нового

Ольга Славникова: Острые странности мира
14:53/01.03.2007

Иногда изъян идет на пользу. Не смею утверждать, что литературный талант Ольги Славниковой обусловлен ее природной близорукостью, но фантастически пристальный взгляд и впрямь позволяет букеровскому лауреату 2006 года разглядеть то, что скрыто от замыленных глаз большинства

Если к литературной манере Славниковой можно предъявить какие­то претензии, так, разве, к тому, что эта манера слишком уж хороша собой. Нынешняя москвичка, бывшая екатеринбуржанка, пишет поразительно красочно, донельзя уплотняя текст изобретательными метафорами и прочими нехожеными тропами. Однако назвать все эти прихотливые стилистические фигуры выспренними могут только несправедливые злые языки. Славникова не выдумывает связи и соответствия между разнородными предметами и явлениями, а прозревает их сквозь пыльную толщу ежедневной рутины, возвращая уплощенному миру его исконный трехмерный объем.
Это изумительно красивая проза — для тех, кто понимает и ценит. В 2006 м Славникову наконец­то поняли и оценили по заслугам: после нескольких малозаметных региональных побед и неоднократных шорт¬листов всевозможных литературных премий ей почти единогласным решением жюри присудили русский Букер за роман «2017» (см. рецензию в журнале «ШО», № 10 за 2006 год). Месяц спустя мы встретились с Ольгой в Москве возле памятника Пушкину. Внимательно всматриваясь сквозь толстые линзы очков, Славникова долго выискивала меня в толпе, хотя ни единого бородатого человека в пестрых штанах, кроме вашего покорного слуги, на площади не было. Какие детали отвлекали ее от нужного результата? Иногда кажется, что Славникова вообще не пользуется невооруженным глазом, будто к ее органам зрения намертво приделаны то ли упомянутые очки, то ли мощный бинокль, то ли профессиональный микроскоп.
Мы отправились в ближайший «Кофе хауз», и оказалось, что в Москве можно получить скидку по киевским флаерам — да здравствует глобализация. Славникова пила кофе и курила, но просила не фотографировать ее с сигаретой, потому что это может повредить продвижению ее романов в США. Будем считать, что американские литературные агенты не читают по¬русски украинские журналы. Напоследок: простите мне вырванный из контекста заголовок. Вообще­то Славникова говорила о Кафке, но сказанная фраза в определенной мере характеризует и ее собственное творчество.

ШО Ольга, что для вас значит присуждение Букеровской премии? Насколько ожидаема была эта награда, и как она повлияла на вашу жизнь?
— Честно говоря, у меня была уверенность процентов на 80. Хотя я старалась сосредотачиваться на оставшихся 20 ти и думать, что Букера не получу. Знаете, я уже довольно долго играю в эти игры — и в качестве номинируемого автора, и в качестве организатора литературных премий — и хорошо понимаю, какую роль здесь играет некая внезапность. Члены жюри могут войти в зал заседаний, имея в головах одно решение, а выйти с другим. Иногда после объявления победителей они говорят друг другу: «Ё моё, а что ж мы наделали?» Один голосует за одного, другой за другого, а в результате побеждает нечто третье.

ШО Компромиссный вариант?
— Да, некая компромиссная фигура. Например, премию «Дебют», которую я веду, в этом году совершенно неожиданно дали вовсе не тому, кто был главным претендентом. Поэтому в результатах я уверена не была: знала, насколько зыбкая и странная эта игра. К тому же, когда выяснилось, что мне присудили студенческого Букера, я решила, что всё — они же обычно не совпадают. Но после объявления основного результата у меня возникло ощущение, будто так и было. Ни неожиданности, ни шока — какое­то абсолютное спокойствие.
Что касается того, как это повлияет на будущее… Я очень боюсь поспешить со следующим романом. Издатели меня торопят, журналисты объясняют, что надо ковать железо, пока горячо, — ну и так далее. Но я не хочу. Скорее всего, над новой книгой я буду работать спокойно и долго.

ШО А как повлияло присуждение премии на продажи ваших книг?
— Вы знаете, хорошие продажи начались еще до объявления Букера. Вышло два тиража «2017», сейчас готовится третий. Был на удивление мощный пиар, да и Интернет сейчас возбужден. Переиздали «Стрекозу» — очень красивое издание, мне нравится.

ШО Ваш первый роман, «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки», кажется, был напечатан в середине 90 х?
— В 1996 году, в журнале «Урал». В 1997 году он попал в шорт¬лист Букеровской премии, но последовал дефолт, и книжка вышла только в 2000 м.

ШО С тех пор вы написали уже четыре романа, но массовый читатель вас по¬прежнему не очень­то знает.
— Смотря что понимать под массовым читателем. Те люди, которые читают только детективы и боевики и ждут от книги исключительно развлечений, не были моими читателями и вряд ли когда­нибудь будут. Другое дело, что существует достаточно широкий слой читателей, так называемый middle¬class, который интересует литература качественная и одновременно, так сказать, читабельная, не исключительно филологическая. На эту аудиторию я сейчас всерьез претендую.

ШО Можно сказать, что вы наступили на горло своей элитарной, камерной песне?
— Нет. Дело вот в чем. Писатель в процессе жизни и писания эволюционирует. Скажем, «Стрекоза» была скорее модернистским, чем постмодернистским романом, для его чтения нужно очень любить литературу. Дальше я начала двигаться в естественном, как мне кажется, направлении. Понимаете, такой роман можно написать только один. Есть писатели, которые всю жизнь работали на одних и тех же приемах. Я поняла простую вещь: сюжет и конфликт — то, что создает читабельность книги, — это совершенно необходимый опорно¬двигательный аппарат для романа. Иначе, оставаясь в пределах неких филологических изысков, теряешь градус письма. Территория, которая отдана массовой литературе, к которой нормальный читатель даже брезговал прикасаться, какой­то экшн, детективный сюжет и прочее — могут быть основой подлинной прозы. При правильной писательской установке детективная загадка может таить за собой очень много загадок бытийных. Детектив можно из низкого жанра превратить в высокий — если правильно к нему подойти.

ШО Например, с позиции Умберто Эко.
— Я не думаю, что мои книги когда­нибудь станут мировыми бестселлерами, потому что такие книги обычно пишутся очень технологично. Опытный читатель хорошо понимает, какие конвенции соблюдает автор, какой герой может умереть, а какой нет, какие люди обязательно должны пожениться, какого типа должен быть хэппи­энд, если задан такой­то дебют. Технологичность литературе вредит. Поэтому то, что я пишу, такими вот технологиями никогда не будет обусловлено. Когда я начинаю писать роман, я вообще не знаю, чем он закончится.

ШО Раньше вы этой технологичностью пренебрегали напрочь — в «Стрекозе», в «Одном в зеркале».
— Технологичностью я пренебрегала и буду пренебрегать всегда, но я жалею о том, что пренебрегала сюжетом. Хотя, с другой стороны, «Стрекоза» это роман потока сознания, и я понимаю, что он написан так, как должен был быть написан. Сейчас я так уже не могу.

ШО Это была предельно интровертированная проза для узкого круга ценителей. Многие мои знакомые, несмотря на нежную любовь к изящной словесности, так и не смогли прочитать эту книгу. Если говорить о манере письма, мне кажется, что никто из пишущих по¬русски не делает ничего подобного тому, что делаете вы. Первое сравнение, которое приходит в голову — Набоков. Но вам оно, наверное, уже надоело…
— Честно говоря, да. Если читать внимательно, разница сразу бросается в глаза. Это все равно, что сравнивать паровоз с «Феррари». Паровоз был идеален для своего времени, он был прекрасен, он был могуч, он обладал абсолютной харизмой. Но сейчас это предмет антиквариата.

ШО У вас чуть ли не в каждой фразе присутствует метафора. Откуда такая способность к пристальному зрению? Как у вас это вообще получается?
— Если бы я знала… Я правда не знаю. Когда я сажусь и открываю файл, у меня перед глазами возникает картинка…

ШО Кстати, о картинках. Я вас сейчас еще немножко буду фотографировать…
— Ой, боюсь, я сегодня так ужасно выгляжу…

ШО Вы выглядите замечательно.
— Да? Хм… Так вот, опять¬таки, вернемся к Набокову — он все­таки описал этот процесс, когда плывут перед глазами некие красочные пятна будущего текста. И моментально возникают слова, которые позволяют ухватить эту краску, понимаете? А откуда, я не знаю. Просто черно­белое кино уже не очень интересно. Хотя я понимаю, что краски существенно тормозят восприятие. Недавно мне пришлось общаться с фантастами: речь шла о том, что в мейнстриме все не бесплатно. Если герой обладает неким сверхчеловеческим свойством, то в фантастике это можно просто зафиксировать и пойти дальше. А в мейнстриме такое свойство надо обосновать, потратить много слов, а это тормозит сюжет. Та романная скорость, которая у меня есть, может не соответствовать жанрам, на которые я покушаюсь. Это противоречие я попытаюсь разрешить в следующем романе.

ШО Что это будет за роман?
— Я узнаю об этом, только когда по¬гружусь в него с головой. Но я примерно представляю себе начало. Фантасты, конечно, скажут, что это фантастика, ну и на здоровье. Мне понравилось путешествовать во времени…

ШО Кстати, о времени. Почему в первом романе у вас описана гнетущая, мучительная, ханжеская атмосфера позднего «совка»? Сочетание безумно цветастой прозы и безнадежно «серой» темы производило странное впечатление. Отчего вы выбрали именно эту тему? Что у вас болело?
— Можно ответить — по биографическим причинам. Безусловно, ни та, ни другая героиня никак на меня не похожи, но у меня были очень сложные отношения с моей мамой, и я попыталась сделать такой роман, где они были бы предельно заострены. Это должны были быть самые низы интеллигенции, чтобы ничто не мешало конфликту. Поэтому мне пришлось мою умную и красивую маму превратить в такую вот тетку, а себя в такую вот дуру.

ШО Фланнери О’Коннор в одном из рассказов нарисовала злую карикатуру на себя, изобразив героиню этаким синим чулком, с презрением взирающим на свое мещанское провинциальное окружение.
— Должно пройти время, прежде чем я опишу себя подлинную. Люди, хорошо меня знающие, подбивают меня написать автобиографический роман. Но что я могу рассказать про себя? Ну, например, в школе я разными способами срывала уроки. Писала жирно­жирно «слава КПСС» на всю доску, и учительнице приходилось пол­урока тратить, чтобы это вытереть. Она ведь партийный человек, а тут — слава КПСС, попробуй вытри.

ШО Ольга, вы зачем уроки срывали? Вам они что, не нравились?
— А из хулиганских побуждений.

ШО Неужели уроки литературы? Кстати, вам повезло с учителями?
— Вы знаете, мне повезло с двумя преподавателями — математики и литературы. Те учителя, с которыми мне не повезло, — им со мной не повезло тоже. То, что я им устраивала… мне даже хотелось потом покаяться, но я поняла, что это будет неискренне. Учительница математики, наша классная руководительница, была сумасшедшей коллекционеркой. Она таскала наш класс за камнями — в «2017» эта ситуация описана: когда на отвалах Малышевского месторождения охранники гнались и стреляли — это была совершенно реальная ситуация. Каким¬то образом мы сумели пройти оцепления и попали на технические отвалы. Там было много всего замечательного. Я почти сразу нашла потрясающий берилл — не ювелирный, но изумительный коллекционный образец. Кто¬то набрал и побогаче. Закрытое охраняемое место — и целый класс здоровенных оболтусов, которые жгут костры и орут песни… Приехали менты, погрузили всех в автобусы, потребовали вытряхнуть карманы. А у меня дыра была в подкладке куртки — я туда этот камень и пропихнула.

ШО Сохранился до сих пор?
— Я его подарила. Так вот, у нас была специализированная физико математическая школа, и я занимала первые места на олимпиадах по всем точным наукам.

ШО И как же вы вдруг, такой математик, стали писательницей?
— А потому что была Ада Борисовна Боровик, моя учительница литературы, которая меня как­то очень ловко перенаправила — я даже не поняла как. И я, честно собираясь поступать на математический факультет, поступила на факультет журналистики.

ШО Претерпевала ли ваша литературная манера какие­то серьезные изменения? Были ли у вас юношеские опыты, нам не известные?
— Опыты, конечно, были, но пусть они так и останутся неизвестными. Естественно, манера менялась — я же говорю, сейчас меня тянет на сюжет, интересуют какие­то коллизии, в которых бы проявлялась человеческая изнанка. Не то чтобы человек хороший, а изнанка плохая — иногда бывает и наоборот. Когда бы проявлялась человеческая подлинность — вот так, скажем.

ШО Среди прочих вас заинтересовали коллизии политического характера. Роман «2017» стал одной из нескольких новых российских книг, в которых имеются элементы антиутопии и некие апокалиптические нотки. Вы предчувствуете крах в одной, отдельно взятой стране?
— Я не назову это крахом, но тот волшебный сон, в который мы все погружены, рано или поздно кончится. И кончится, судя по всему, не мирным путем. Ведь откуда появляются фашиствующие молодые люди? Они вдруг понимают, что в пределах этого общества они никогда никем не станут. У них нет будущего, а есть только будничная, неинтересная, неуспешная повседневность. И это можно сказать о 99 процентах молодого населения — какая может быть при этом стабильность?! Какая может быть стабильность, если любое дело делается, только смазанное взяткой? Я слышала вот какую вещь: оказывается, замечательно, что у нас взятки дают — дескать, ты даешь деньги и можешь быть уверен, что дело будет сделано. Точно так же в 90 х бандиты подменяли собой государство, осуществляя функцию суда и возмездия. Вы знаете, когда у меня в 90 х был книжный бизнес, и возникли проблемы, я ведь пошла не в милицию, а к своему бывшему однокласснику, который помог эти проблемы решить. Тогда страна жила по понятиям, сейчас она живет по взяткам.

ШО Ладно, вернемся от политики к литературе. Кто же, если не Набоков, больше всего на вас воздействовал?
— Вы будете смеяться — Кафка.

ШО Не буду. Атмосфера ваших первых двух романов вполне кафкианская.
— Потрясающая метаморфоза, которой подвергается человек в самом знаменитом его рассказе — таким же превращениям подвергается весь его мир. Острые странности этого мира меня очень волнуют. Наверное, никакой другой писатель так не сумел повлиять на меня.

ШО А вы уже успели на кого¬то повлиять? Как координатор премии «Дебют» вы наверняка хорошо знаете молодых российских писателей.
— К моему огромному сожалению, ни на кого. Для того чтобы идти по этому пути, недостаточно общих литературных способностей — нужно уметь видеть мир вот в этих цветах, красках, соответствиях. Я не заметила, чтобы кто­то проявил такие способности.

ШО Может, не совсем корректный вопрос, но кто для вас более всего интересен из коллег по цеху?
— Михаил Шишкин, безусловно. Во­первых, я очень люблю его читать и получаю от этого чисто читательское глубокое удовольствие, во¬вторых, мне очень интересно понять, как он это делает. Он для меня загадочен, и я эту загадку пока не разгадала. Он ведь берет лоскуты чужих текстов — в «Венерином волосе» цитат гораздо больше, чем обнаружили критики, которые пытались обвинить его в плагиате, — однако его роман несводим к цитатам.

ШО Кстати, о плагиате. До меня дошли слухи, что вы обвиняли в плагиате создателей немецкого фильма «Гуд бай, Ленин».
— У меня был заключен договор на издание романа «Бессмертный» с издательством «Галлимар». И тут мне сообщают, что вышел фильм, который повторяет сюжет моего романа. Я его посмотрела и поняла, как это можно было сделать: женские роли меняются на мужские, добавляется мелодрама и получается печальный фильм о том, какой слом переживает Восточная Европа.

ШО А у них действительно была возможность прочитать ваш роман?
— Была. Во­первых, роман был опубликован в России еще в 2001 году, а во¬вторых, мой немецкий литературный агент распространял синопсисы, по которым элементарно можно было понять книжку. Я не собиралась никого обвинять. Я понимала, что если влезу в какие­то судебные процессы, это отнимет у меня время и силы, которые я могу потратить на новую книгу. Но дело в том, что «Галлимар» вдруг испугался. Они подумали, что те, кто посмотрел фильм раньше, чем прочтет книгу, решат, что книга списана с фильма. Хотя по датам получается наоборот: плагиат мог быть только со стороны немецких кинематографистов. «Галлимар» потребовал от меня чуть ли не объяснительной, и мне нужно было рассказать о реальном положении дел. Об этом и шла речь на пресс­конференции, которую я собрала в Москве. Друзья подбивали меня судиться, но оказалось, что авторское право не распространяется на идею. На этом дело кончилось. Интересно будет, если еще идею ряженой революции из «2017» украдут — она ведь очень кинематографичная. Но пусть уж тогда свои украдут, а не немцы.

Беседовал Юрий ВОЛОДАРСКИЙ
Фото автора

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 24210 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode