шо нового

Андрей Курков: «Живем в Азиопе»
14:12/01.01.2007
 
Писатель Андрей Курков отличается редкой непоседливостью. Он постоянно в дороге. Сегодня делится в Лондоне на заседании ОБСЕ соображениями об экономическом развитии Украины, завтра обсуждает на конференции в Берлине проблемы имиджа России в Европе, послезавтра, вернувшись в Киев, устраивает вернисаж знакомого художника в апартаментах итальянского посла или литературный журфикс в посольстве Германии. А через день снова куда¬то улетает — на презентационные турне своих книг или литературные вечера. Удивительно, но при таком графике путешествий он еще и умудряется сочинять новые романы
 
 
Двойное зрение


ШО Скажи, пожалуйста, постоянно находясь в движении и, по сути, реже бывая дома, чем в Европе, ты себя уже как там ощущаешь — пришельцем, гостем, свояком или вообще гражданином мира?
— Нет, гражданин мира — это все­таки человек, которому все равно, где он находится. Мне же всегда хочется возвращаться сюда. Хотя за последние три месяца я был в Киеве в общей сложности десять дней…
 
ШО Психологию такой способ жизни меняет?
— Конечно. Я на все смотрю как бы двумя разными глазами: левым украинским и правым европейским. То есть я могу, как мне кажется, с двух сторон, даже на подсознательном уровне, оценивать одно и то же явление. Поэтому, с одной стороны, мне легко понимать европейцев, когда их что­то удивляет в России или у нас. И поэтому, очевидно, мне легко удается отвечать на их вопросы.
 
ШО А что за вопросы?
— Разные. Вплоть до таких: «Крах оранжевой революции — это хорошо или плохо?»
 
ШО И что же ты отвечаешь?
— Что сам вопрос сформулирован неверно. Нельзя однозначно говорить: хорошо или плохо. В развитии любой страны есть своя логика. Она базируется на национальном менталитете и экономической истории этого государства. В украинской психологии заложена медлительность. Это свойство менталитета. Плюс коррумпированная экономическая история. Поэтому и наши революционеры были частично коррумпированы. У нас не могло быть чистых моральных борцов за светлое будущее и, в принципе, самая большая проблема в том, что даже борцам еще чистым, 18¬летним ребятам, из¬за отсутствия в обществе нормальной морали слишком легко, оказывается, перейти грань — превратиться из пламенных борцов в оплачиваемых. Но это не важно. В принципе, все, что происходит, — к лучшему. Потому что любое движение в нашей стране сегодня идет не в сторону возврата к чему¬то совдеповскому, а все­таки является очередной формой будущего. Это светлое будущее то приближается, то удаляется, но с пути к нему мы все же никуда не сворачиваем.
 
ШО Но, глядя своим европейским, скажем так, глазом, веришь ли ты в то, что это будущее связано с классическими доминирующими западными ценностями?
— Мы все же западные ценности подсознательно воспринимаем, как когда­то восточные немцы воспринимали западногерманскую марку. Ну да, права человека, да, мы получили свободу, мы катаемся, у нас есть загранпаспорта, то есть эти ценности — уже данность. И мы вроде бы за другими ценностями стоим теперь в очереди. Но надеяться получить равные права с американцами, с англичанами, со швейцарцами — не реально. У нас нет подобных финансовых возможностей, и мы не живем в правовом государстве. Ведь сегодняшняя украинская демократия очень специфическая, она существует вне норм правового государства. У нас никто не любит законы исполнять. А пока у нас не начнут уважать и исполнять законы, у нас не может быть полноценной демократии.
 
ШО Да уж, главное правило у нас — это нарушать правила. Или пытаться их обойти, проигнорировать. Смухлевать.
— Да. И поэтому, скажем, наша демократия, с одной стороны, это нечто большее, чем российская или белорусская, но все равно она основана на внутреннем хаосе. Можно сто раз переписывать законы, можно постоянно менять конституцию. У нас неустоявшееся общество, и предпосылок для устойчивости в нем нет. Экономически оно развивается такими же хаотичными толчками. Точно как в старом анекдоте: каждый человек, каждая семья в своей квартире строит себе собственный коммунизм. А теперь — собственную демократию. Но очень часто за счет ближних и игнорирования законов, неплатежей налогов, к примеру. С другой стороны, те же налоги используются у нас как средство борьбы с неугодными.
 
ШО То есть психологически мы все­таки в Азиопе находимся?
— Да, конечно. И больше того, как бы мы ни говорили, что нам хочется в Европу, в этой Азиопе нам существовать комфортнее. Потому что, введи здесь строгие швейцарские или немецкие правила, 80 процентов населения категорически откажется по ним жить.
 
 
Читатель реагирует на голос
  
ШО А если рассмотреть эту проблему в частном случае, применительно к современной украинской литературе? Она, на твой взгляд, способна интегрироваться в общеевропейский поток. Готов ли впитать ее тамошний контекст. Факты мы вроде бы такие знаем. Ты классический пример этого. Публикуются на Западе и другие наши писатели. Андрухович, Забужко, Жадан, Дереш… Но, в целом, коррелирует ли наша литература с мировой сегодня?
— Можно сказать, что так. Например, в Польше, где феномен украинской литературы признан самым широким читательским кругом. Там на слуху имена Наталки Сняданко, Тараса Прохасько, Сергея Жадана, Юрия Андруховича… Поляки нас понимают. У нас есть с ними какая¬то общая история, для них мы часть нормальной литературы. Для немцев, скажем, то, что пишет Юра Андрухович (Любко Дереш — отдельная тема, у него там преимущественно тинейджерская аудитория), — это типичный ответ на ожидания серьезных немецких читателей, которые ждали не украинской литературы, а австро¬венгерского романтизма и ностальгии. И то, что это присутствует, без всякой иронии, в прозе Андруховича, вызывает у немцев восторг. Но по этой же причине его книгам очень трудно будет найти читателей в Англии, Америке или Франции, да и в других странах, не связанных никакими нитями с Галицией, Западной Украиной. И тут возникает такой дисбаланс: ностальгия затрагивает чувства только особого читательского ареала. Дальше вопрос сюжета. История об австрийце, ищущем свои корни в Карпатах, едва ли способна вызвать большой интерес. Уже ведь есть подобные примеры. Скажем, Андрей Макин. Русский, превратившийся во француза.
 
ШО Но он же во Франции, кажется, родился.
— Да нет. Он откуда¬то из Сибири. Из Омска, что ли (На самом деле Макин родился в Красноярске в 1957 ом — прим. ред.). Он первый роман писал по¬русски, его перевели, и он стал утверждать, что сразу писал по¬французски. Ему поверили. Дали премию. Все были в диком восторге. И он дальше педалирует ту же тему. У него в каждом романе обязательно французы оказываются в Сибири. Эксплуатируется одна тема. Во Франции это идет на ура. В России никому это не нужно. И в Европе, в сущности, никакого интереса. Мизерные тиражи.
 
ШО Слушаю тебя и думаю, что писатель, получается, вовлечен сегодня в большой европейский рынок. Он теперь маркетологом должен быть тоже.
— Если он этого хочет. Если он чувствует, что не сможет без этого там продержаться. Не сможет иначе вызывать к себе интерес. Ведь у каждого нормального писателя есть интуиция. И у Андруховича она работает на подсознательном уровне, потому что он полностью соответствует своим текстам. Он не подделывает себя под австрийцев или кого¬то еще. И когда он писал «Московиаду», это была его личная политическая поза. Хотя и рассчитанная только на внутреннее употребление. «Не любите Москву, как я».
 
ШО Я говорю не только о наших писателях. Ты ведь со многими знаком — Памуком, Остером, Хорнби.
— Но ведь они ни под кого не подстраиваются. Это люди, которые вышли на собственный голос. И они продолжают этим голосом петь. Некоторые песни­истории получаются у них интереснее, другие — менее интересны, но у них есть свой почерк. Им не нужна маркетология. А есть люди, которые умеют складывать сюжет, как из кубиков, и им, конечно, надо читательские ожидания острее чувствовать. Ибо у них нет отчетливого авторского голоса. Собственной интонации. Тогда возникает уже конкуренция на уровне идеи… Но, в принципе, среди первых 50 ти писателей европейских, может быть, только Йен Макьюэн занимается маркетологией.
 
ШО Мне он как раз кажется одним из самых честных и ответственных современных прозаиков.
— Ну, вот его «Суббота» показалась мне романом на злобу дня, там есть элемент коммерциализации политического момента.
 
ШО А ты думаешь, что сегодня писатели не озабочены тем, чтобы соответствовать ожиданиям публики?
— Если писатель знает, чего от него ожидает публика, это значит, что она или ожидает от него его собственного голоса, или он ее когда­то случайно удивил, и все ждут, когда же это случится снова.
 
ШО Вопрос, наверное, глуповатый, но, тем не менее, апеллируя к твоему знанию европейской литературы: есть все­таки сегодня какие­то темы, стиль, которые можно было бы считать мейнстримными, соответствующими какому¬то негласному читательскому ожиданию? И есть ли писатели, чувствующие эти ожидания?
— Это могут чувствовать только авторы массовых жанров — детективов, дамских романов. У беллетристов, которые не занимаются чисто приключенческим нарративом, складывается своя аудитория. Это не массовый читатель, не читатель Пауло Коэльо.
 
ШО Но он¬то ведь невероятно популярен.
— Да, но это шутка истории. Он въехал в мировую литературу благодаря мифу, созданному вокруг литературной Латинской Америки. Собственно, въехал на легенде Маркеса, Кортасара, Борхеса, Карпентьера — и при этом оказался в сто раз банальнее, чем они. Но ответил ожиданиям домохозяек, которые никогда не читали Маркеса, но слышали что­то о загадочном магическом реализме.
 
ШО А если попытаться конкретизировать. Для тебя лично — какие авторы и книги сегодня самым достойным образом характеризуют мировую литературу?
— Надо признаться, что я не в состоянии следить за всеми новинками. Но из того, что знаю, могу назвать Пола Остера, Орхана Памука, Ника Хорнби, Марка Хэддона — это представители мирового уровня литературы. Эльфриду Елинек я бы никогда к таким авторам не причислил бы.
 
ШО Почему?
— Не хочу никого обижать, но даже если в Австрии на улице спросить 20 человек, из них в лучшем случае один вспомнит фамилию Елинек. И то ее никогда не читал. Это сознательно провокативная проза, которая, с точки зрения автора, должна вызывать у читателя дрожь по коже, внутреннее сопротивление, шок, протест и все такое. Для литературы этого все­таки мало.
 
ШО А если обратиться к нашей литературе. Есть ли в ней адекватные европейскому сознанию авторы и произведения? Отвечающие настроению, состоянию общества, историческому моменту?
— Исторический момент, пожалуй, никто еще не отразил. У молодых авторов, кажется, существует прочная аллергия к актуальности, к социальным вопросам. Если же говорить о недавней истории, то в человеческом аспекте ее замечательно отразила «Солодка Даруся» Марии Матиос. Ничего лучшего, чем этот роман, в классическом смысле, в последнее время в нашей литературе, по моему, не было. А так, в принципе, каждый писатель у нас пишет для своего поколения или своего региона. Или для узкого круга знакомых и посвященных. В современной украинской литературе до сих пор нет ни одного общенационального произведения.
 
 
Надоело забавлять
  
ШО Чем ты это объясняешь?
— Отчасти тем, что у нас нет единой нации. Потому что у нас строили­строили этническую нацию, а потом поняли, что надо строить политическую. Потом опять забыли об этом — и после оранжевой революции, за которую агитировать можно было и по¬русски и по¬украински, вдруг снова начали говорить о том, что нужно вводить квоты на русскоязычное вещание и налоги на книги и журналы, издающиеся на русском языке. То есть снова двинулись в сторону моноэтнизма. Путь этот иначе, чем утопией, не назовешь. И в результате — парадокс — из¬за неловких движений и высказываний власти у русскоязычных граждан, особенно на востоке страны, формируется ощущение опасности. И, что хуже, недоверия к собственному обществу. К собственному правительству. И половине сограждан. То есть никогда отдел внутренней политики администрации президента не занимался внутренней политикой страны, чтобы создать в ней какой­то баланс и объединить ее население.
 
ШО А тебе не кажется, что авторы, пишущие по¬русски, начинают существовать в Украине на положении литературной диаспоры?
— Ну, понятно, почему так происходит. Во­первых, эти писатели не чувствуют себя в Украине как дома. Во­вторых, у них нет реальных площадок, кроме Интернета.
 
ШО А журналы?
— «Радуга» с тиражом три тысячи экземпляров, к тому же все­таки, в основном, ориентированная на писателей старшего поколения? Она никаким образом не отражает актуальный литературный процесс. У нас нет конкурсов для русскоязычных поэтов и прозаиков.
 
ШО А премия Юрия Долгорукого?
—  — Ну, ведь это отчасти политическое использование проблемы. Дает­то ее посольство России. Есть в Москве сейчас и премия для русскоязычных писателей, живущих за рубежом, но это только подчеркивает их маргинальность. Формально у нас существует секция русскоязычных авторов при Союзе писателей. Но никакой реальной работы там не ведется. Я был в последнее время в Херсоне, Запорожье, Днепропетровске. Там очень много потенциально интересных русскоязычных молодых авторов. Но с ними никто не работает, их никто не издает и никто, кроме друзей, не читает. Из­за этого и возникает ощущение, что они как бы не дома. То есть существует отчуждение русскоязычной культуры от общегосударственной культуры. И оно очевидно.
 
ШО А себя ты представителем какой литературы ощущаешь?
— Представителем украинского государства. Только моя известность за рубежом позволяет мне себя уютно в этом качестве чувствовать. И, в общем, более комфортно, чем, скажем, семь лет назад, когда меня за границей уже очень хорошо знали, а здесь игнорировали и упорно доказывали, что я не имею права называть себя украинским писателем.
 
ШО Помню, тебя это довольно сильно задевало.
— Да, конечно.
 
ШО Ты довольно активно участвуешь в литературном процессе — устраиваешь многочисленные акции, презентации коллег, выездную книжную торговлю в райцентрах, писательские десанты. Связано это с тем, что наша литература плохо известна собственному населению. Отсутствие контакта между литераторами и потенциальной читательской аудиторией, разрушенная система книготорговли — это главные проблемы. Или дело в самих книгах?
— Ну, сейчас контакты все­таки есть. В центральной Украине прирост читателей за последние три года — процен¬¬тов 
150¬200.
 
ШО Появились магазины?
— Их, конечно, стало чуть больше, но — главное — сами писатели стали активнее. Они начали ездить, представлять книги. Общество политически уже устоялось. А устоявшееся общество оглядывается по сторонам в поисках культурного подтверждения своего бытия.
 
ШО А каким лично ты представляешь себе своего читателя? И одинаков ли он здесь, в Украине, и, скажем, в Европе?
— Не думаю, что мой читатель однотипен. Я помню, что мои первые читатели, скажем, в Германии, если судить по автограф¬сессиям и встречам, были, в основном, пенсионеры. Потом вдруг через полгода толпой пошли студенты. И они постепенно словно вытеснили пенсионеров, которых теперь на этих встречах практически не видно. В России, где у меня недавно были авторские вечера, преобладали люди моего возраста. Поколение, которое хорошо помнит Советский Союз, но адаптировалось и к новым условиям. В Украине, пожалуй, у меня такой же читатель — и русско¬ и украиноязычный. Я часто выступаю в университетах, но это, конечно, не значит, что моя публика — студенты, хотя и на этих презентациях книжки раскупают подчистую. Но, разумеется, Жадан, Дереш или Карпа должны быть этой публике ближе, чем я. Потому, наверное, мои основные читатели — люди от 30 ти и старше.
 
ШО Когда пишешь, ты представляешь перед собой этого читателя?
— Нет. Я просто иногда представляю себе, что у этого читателя нет времени. И когда я начинаю увлекаться какими¬то размышлениями и философствованиями, то вдруг об этом вспоминаю. И стараюсь быть лаконичнее.
 
ШО Скажи, пожалуйста, а как при таком напряженном, мягко говоря, ритме жизни тебе вообще удается что­то сочинять?
— На самом деле, с трудом. И, в общем, нужно уже от чего¬то отказываться. Возможно, я буду меньше писать для зарубежной прессы. Надо осознавать, что приоритетом должна оставаться для меня все­таки литература, а не эссеистика, публицистика или путевые очерки. Хотя такие заметки о путешествиях я хочу продолжать писать, а вот с политическими комментариями, которыми я последние два года слишком увлекался, пожалуй, пора заканчивать.
 
ШО Что ты сейчас пишешь?
— Я пытаюсь писать роман без политики. Роман о любви, с элементами сюрреализма и доброй иронии. Я уже однажды принимался его писать, потом по голове стукнула оранжевая революция, я замысел отложил, потом к нему вернулся, переписал заново 70 страниц, снова остановился. И теперь думаю — продолжать ли писать дальше. Фабула мной придумана, но ее можно подать тремястами различными способами. Мне нужно просто выбрать правильную интонацию и ритм. А для этого нужно остановиться.
 
ШО А сам ты, по внутреннему ощущению, меняешься с годами как писатель?
— Может, я и застопорился в работе потому, что новый роман получается слишком легким, развлекательным — и меня это уже не устраивает. Может быть, я устал забавлять читателя. Как знать, может, мне пора интонацию делать более серьезной?
 
ШО Сейчас ты как­то особенно нацелен на российский рынок, где тебя, наконец, с большим опозданием заметили? Через британские, французские и немецкие тиражи.
— В России признали, что у меня в мире самые высокие тиражи среди современных русскоязычных писателей. Им было больно с этим смириться, не сомневаюсь. И этим я объясняю то, что время от времени тамошние критики, к счастью, чаще всего пенсионеры, устраивают на меня нападки. Но подстраиваться под их требования я, конечно, не намерен. К тому же мои издатели в «Амфоре» очень довольны и продажами, и читательскими откликами на мои книги. 
 
Текст: Беседовал Сергей Васильев
Фото автора
 
рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 38873 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode