шо нового

Римас Туминас: Спектакль между глотками кофе
16:08/01.09.2011

Наряду с Эймунтасом Някрошюсом и Оскарасом Коршуновасом Римас Туминас входит в тройку самых известных в мире литовских режиссеров. Строя свой сценический мир по свойственным этой театральной школе метафорическим законам, Туминас, однако, немного отличается от своего ровесника и от более молодого коллеги.

Он, если уместно так выразиться, менее депрессивен. Даже от его знаменитого, некогда чудом показанного в Украине лермонтовского «Маскарада» память хранит не только пронзительную ноту человеческого одиночества, обрекающего героев на гибель, но и восхитительное баловство, благодаря которому крохотный белый шарик в начале спектакля вырастает к его финалу в огромный снежный ком, сметающий со сцены персонажей под неземной красоты вальс Арама Хачатуряна. В последние годы режиссер, не оставляя созданный им в Вильнюсе Малый драматический театр, много работает в Москве, что оказалось благом и для нашей публики, получившей возможность увидеть на гастролях его прекрасные постановки «Играем Шиллера» в «Современнике» и «Дядю Ваню» в Вахтанговском театре. Кстати, Туминас — первый иностранный режиссер, которого пригласили руководить статусным российским коллективом. Пережив бунт вахтанговских ветеранов, он продолжает работать с этой труппой. О перспективах подобного сотрудничества и жизнестойкости модели репертуарного театра шла, в частности, речь в беседе Римаса Туминаса с обозревателем « ШО».

ШО Бури, связанные с вашим назначением художественным руководителем Мос¬ков¬ско¬го театра им. Евгения Вахтангова, кажется, уже улеглись. Пришли успехи, награды, зал заполнила публика — и ропот утих.
— Да, в общем, творческая атмосфера в Вахтанговском театре сегодня бодрая. Появилось внимание критики. Нет недостатка в зрителях. Артисты тут же почувствовали, что они интересны, и это их творчески подстегивает.

ШО И все же не кажется ли вам, что пестуемая столетие в России, как и входивших в эту империю других странах, модель театра-дома амортизировалась, не выдерживает испытание нынешним временем?
— Так оно и есть. В театрах соединены люди с совершенно разными вкусами и пониманием творческих задач. К тому же дом предполагает атмосферу семьи. А этого сегодня нигде нет. Я, кстати, не вижу в этом трагедии. Дом должен возвести режиссер, предлагая артистам художественный закон, по которому им следует существовать. Лично для меня сегодня понятие театральной семьи концентрируется в явлении ансамблевости. Чувство и понимание ансамбля может заменить и семью, и дом. И это нагружает артиста значительно большей художественной ответственностью. А горевать, что нет дома, как раньше, не надо. Хотя, конечно, многие горюют и тяжело свыкаются с тем, что его нет.

ШО А для ансамбля артистам достаточно просто профессионально владеть ремеслом или все-таки им требуется какая-то общность мировоззрения, художественной цели, критериев?
— Да, наверное, ощущение художественной цели необходимо. И еще — терпение и уважение друг к другу. Ансамбль не прощает предательства. Как и прежде, актеру нужна воля и осознание своей миссии. А без этого наступает уныние, душевная усталость, механичность игры.

ШО Эти негативные свойства — категория возрастная или ментальная. Вы ведь много ставили не только в Литве или России, но и в Швеции, Исландии, Финляндии, Великобритании. В разных странах и творческие компании по-разному складываются?
— Особых отличий нет. Но если говорить о России, то главная проблема заключается в том, что здешний актер разучился работать. Он напрочь забыл, что 80 процентов своего времени в театре актер проводит в репетиционном режиме. Иногда наблюдаешь за артистом на репетиции и видишь, что мысли его витают где-то в другом месте. Его занимают какие-то житейские заботы, а игра и сцена оказываются чем-то вторичным.

ШО Но ведь сегодня артист поставлен в жесткие социальные условия. Он стремится быть востребованным, чтобы обеспечить себя…
— Но обеспечивает-то он себя не через театр.

ШО Почему же артисты так за него держатся?
— А где вырабатываются профессиональные навыки? Именно в театральной работе актеры обретают то, что потом можно отлично и дорого продать на стороне. Они же, как бы ни было трудно заставить их работать, понимают, что обогащаются в театре материалом, который им весьма пригодится. В кино, не говоря уже о сериалах или антрепризах, они творчества не находят. Вот и приходится из дома выносить. В общем, это маленькие воры и предатели. Приходят на репетиции утомленные, измученные — все на стороне отдали, роздали, продали. Возвращаются домой босые, голодные, хотя, естественно, на машине. И с жаждой работать. Правда, уже через несколько репетиций снова бегут куда-то в телестудии или на съемочные площадки, таща что-то из дома. И продают это на стороне. Но, если без шуток, то, конечно, все труднее и труднее становится управлять театром. Думаешь: зачем это нужно? Столько тратить воли и интеллекта. Невольно вспоминаешь Гордона Крэга, который с куклами, в конце концов, начал играться, рассматривая их как идеальных, по крайней мере, послушных и преданных исполнителей. И ставил с ними спектакли. Еще думаешь, что, возможно, стоит вообще отказаться от сотрудничества со звездами и звездочками. Работать только с молодыми артистами. Их, может быть, хватит на пять-семь лет. Потом их расхватают, разграбив твою труппу, или они сами продадутся и уйдут.

ШО Какая-то совсем уж драматичная картина…
— Такова, увы, реальность. Театр для артиста сегодня — рекреационная зона. Напрягаться он не желает. Даже репетицию он хочет превратить в приятное времяпровождение. Ничего страшного в этом, между прочим, нет. Я и сам не раз говорил, что мечтаю поставить спектакль между глотками кофе. Договориться в комнате с артистами, которые уже пустили в подсознание образы, а затем просто развести их на площадке по мизансценам. Но и это предполагает немалый внутренний труд. Куда легче уцепиться за какую-то внешнюю характерность, которую я, кстати, гоню из театра беспощадно.

ШО То есть, как я понимаю, вас интересует актер не лицедействующий. У вас, по моему, когда-то даже такая формулировка была: играть, не играя.
— Да, играть, не играя, и ставить спектакль, не ставя его.

ШО Красивая фраза, но что она означает?
— Она подразумевает такое профессиональное знание жизни, что информацию о герое артист как бы черпает из самой реальности. И умеет ее распределять в процессе игры. А моя задача заключается в том, чтобы создавать ситуации для эмоциональных и смысловых взрывов. Показывать, в каких местах это должно происходить. То есть не ставить спектакль, а монтировать его. Как киношники монтируют эпизоды, я хочу монтировать настроения — тишину с музыкой, музыку со светом, свет с человеческими глазами, глаза с пространством и т. д.

ШО А в чем состоит смысл такой игры? Отражает ли театр жизнь? Является ли он ее зеркалом?
— Нет, зеркало ведь не отражает, а возвращает тебе твой облик. Только в сказках бывает, что видишь в волшебном зеркале принца…

ШО А на самом деле видишь только свою рожу.
— Вот именно: свою рожу. Безжалостный образ. С отражением жизни то же самое. Театр, на самом деле, — это игра с жизнью. Ты словно исследователь, можно сказать, даже зонд — как бы протыкаешь ее, уходишь вглубь. И дырявишь ее, чтобы хотя бы какой-то свет будущей жизни добыть, дать ему к нам проникнуть.

ШО Какое значение при этом имеет зритель? Он участник диалога? Или пассивный созерцатель?
— Не скажу лучше, чем Лессинг: «Театр ласкает ухо и гладит глаз». И тогда пробуждается ассоциативный ряд самого зрителя. Пробудить эти ассоциации — и есть наша задача. Да, мы играем в жизнь — иногда с риском, иногда — глупо, не понимая цели, но иногда очень точно попадая в нее.

ШО Зрителю при этом важно узнавать себя в герое?
— Нет. Важнее постигать другого — в экзистенциальном, естественно, смысле.

ШО В ваших спектаклях, как, в принципе, везде в литовском театре, большое значение имеют подлинные фактуры — вода, земля, дерево. То есть мир искусственный создается из очень конкретных, достоверных вещей.
— Это хорошее наблюдение. Вещи должны уметь на пустой сцене играть сами. Они уже сами по себе должны содержать историю. Я иногда даже актерам говорю: «Вы эту историю своим появлением только портите».

ШО На ваш взгляд, режиссер, вообще художник, должен ли формулировать для себя большие цели? Верить, что своим творчеством меняет мир.
— К сожалению, я уже в это не верю. Хотя когда-то только в этом видел предназначение театра и свою личную миссию в нем. В молодости я, помню, удивлялся: как это так, у меня премьера, а по улицам люди праздно гуляют. Они обязаны быть в театре! Я же им собираюсь открыть на мир глаза! Сейчас, конечно, я стал трезвее, хотя и стараюсь транслировать на сцене свои тревоги.

ШО И что же вас сегодня наиболее волнует?
— Проблема саморазрушения. Откуда в человеке эта мощная тяга к самоуничтожению? Запрограммирована ли она или является результатом нашего собственного невежества? Почему свобода не делает нас счастливыми? Почему, озабоченные ублажением своего «я» и его прихотей, мы ожесточаемся, забываем о милосердии, доброте, ответственности друг перед другом?

ШО Кажется, и спектакли ваши по мироощущению становятся все трагичнее.
— Может, годы сказываются. Неверие в то, что доброта и красота спасут мир. Но истребляющего самого себя, потерянного, оставленного Богом человека мне жалко. И, как бы пафосно это ни прозвучало, я думаю, что театр должен быть среди этих людей, защищать их.

ШО Новое понимание жизни трансформирует ваш театральный язык?
— Вероятно. Отказываешься от слишком жесткой формы. Стремишься к простоте языка. К чистому журчанию чувств. К свету отношений между людьми на сцене. Все больше и больше ищешь поэзию. Вообще чем жестче и катастрофичнее становится жизнь, тем мягче и нежнее мы должны о ней рассказывать.

ШО Что является для вас сегодня определяющим в выборе авторов?
— Я долго думал над этим и, в конце концов, пришел к одному слову — честность.

ШО Существуют ли произведения, которые вы много лет хотели поставить, но так и не воплотили по каким-то причинам?
— «Божественная комедия» Данте, «Юлий Цезарь» Шекспира. Все время какие-то обстоятельства мешают. Но думаешь, что жизнь еще не закончилась. Планирую я их, как и тридцать лет назад, но почему-то не получается. Правда, раньше я через пять ступенек прыгал, когда бежал по театру. А теперь — через две.

ШО Вы приступаете к репетициям, уже имея какое-то достаточно определенное решение или…
— Нет, нет. Когда я начинаю работу, то вижу лишь какой-то контур будущей постановки, чувствую ее запах. Если я подготовлюсь и увижу будущий спектакль в воображении, я уже не буду его ставить. Если знаешь результат, зачем этим заниматься?

ШО Репетиционный процесс вы, очевидно, любите больше, чем сам спектакль.
— Безусловно. Правда, раньше я больше любил начало репетиций, а теперь их завершение.

ШО Радость Сизифа, освобождающегося от камня?
— Просто в финале я занимаюсь своим любимым делом — монтажом. Визуальной композицией. Склейкой эмоциональных фрагментов. Ритмической партитурой.

ШО А как вы совмещаете строгий формальный рисунок, который так тщательно гравируете в спектакле, и то, что происходит с артистом?
— Мне важно, чтобы артист ухватил суть образа. Пустил его в подсознание. И начал с ним существовать. Если это произошло, форму он освоит.

ШО Что важнее для художника — интуиция или знание жизни?
— Анализ и наблюдательность — никогда не помеха. Но наблюдаешь жизнь, даже когда читаешь Достоевского, который, по моему, крупнейший режиссер. У него вообще можно режиссуре учиться — столько там подсказок.

ШО Вот Вы Крэга помянули. Не получается ли, что художнику лучше жить, запершись, как он, оставаться сторонним наблюдателем?
— Правильно: чтобы нечто увидеть, надо от него отстраниться. Но и на улице следует бывать. Полдня читать и репетировать, а полдня быть в гуще мира. Заглядывать на выставки современных технологий и архитектуры. И в магазины заходить. Знать, что творят сегодня люди и как. И не переставать всему этому удивляться. Художнику вообще надо существовать в удивлении.

ШО А кто его главный зритель?
— Я часто это повторяю: мы играем для некоего «третьего», который за нами наблюдает. Не называйте его Богом, если хотите. Но это какие-то силы над нами. Я лучше стихами Ронсара отвечу: «Весь мир — театр. Мы все актеры в нем. Всевышняя судьба распределяет роли. А небеса следят за нашею игрою». Шекспир эту мысль по-своему переписал.

ШО То есть направлять свое искусство следует в вертикаль?
— И только так. Оттуда идет и угроза, но, возможно, и спасение. Но играть надо с Ним, а не с партнером или залом.
читать далее

беседовал Сергей Васильев

рейтинг:
4.8
Средняя: 4.8 (4 голосов)
(4)
Количество просмотров: 27927 перепост!

комментариев: 1

  • автор: lavaaz
  • e-mail: lavaaz@gmail.com

Последние полгода у театрального режиссера Римаса Туминаса богаты на юбилеи. 13 ноября 2011 года отпраздновал 90-летие возглавляемый им Театр им. Вахтангова (именно в этот день в 1921 году впервые был сыгран спектакль «Чудо святого Антония»), а в январе нынешнего года отметил шестидесятилетие сам маэстро. Впрочем, на самом деле режиссеру всего 57 лет: в послевоенные годы, чтобы получить место моториста-механика передвижной киноустановки, 14-летний Римас прибавил себе три года. К вахтанговцам Туминас пришел в сложный для театра период, став, кстати, первым иностранным режиссером, возглавившим академический государственный театр в России. И хотя за 5 лет режиссеру пришлось пережить непростые времена, сегодня каждая премьера театра становится событием в жизни Москвы.

http://newstyle-mag.com/personalii/rimas-tuminas-i-nebesa-sledyat-za-nas...

опубликовано: 20:09/06.09.2012
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode