шо нового

Всеволод Емелин: «Рубил тайгу фабричный паренек…»
18:39/02.05.2011

«Первый поэт Москвы» (по определению критика Виктора Топорова), новиспеченный лауреат премии им. Геннадия Григорьева — Всеволод Емелин, а с другой стороны (по мнению москвоцентричного экспертного сообщества),  стихотворец, производящий кострубатые вирши на злобу дня и потеху невзыскательной публики… Каков он, реальный Емелин? Разобраться в этом попробовал постоянный автор «ШО», лауреат Букера Михаил Елизаров.

ШО Ты часто говоришь о себе как о «фабричном пареньке». Хотелось бы узнать, возле какой, собственно, фабрики ты родился и вырос?
— На Фрунзенской набережной… Что там за ближайшая фабрика?.. Комбинат «Красная роза» вроде недалеко…

ШО Простой паренек из глубинки, родившийся в центре Москвы, в пределах Садового кольца…
— Ну, мне кажется, мое происхождение не мешает глубинке говорить моим голосом… Кстати, Фрунзенская набережная за Кольцом. Это Рублевка того времени — конец 60 х, начало 70 х. Фрунзенская. А потом мы на Плющиху переехали. Вот Плющиха была вполне фабричная улица — недалеко клуб завода «Каучук».

ШО Родители — коренные москвичи?
— Нет, у меня оба родителя попали в Москву во время войны. Частая история: отцы — в армии, а из детских домов отправляли на военные предприятия 14—15 летних ребят. Таким образом мои мать и отец оказались в столице.

ШО А как осели на фрунзенской «Рублевке»?
— Мать работала в Химках шкурильщицей самолетных крыльев, а потом в конце сороковых годов набирали штат секретарш, младшую обслугу делопроизводителей правительства Советского Союза — в Кремль. Отец работал к тому времени тоже в Кремле, в хозяйственном правлении — маляром. Это ж огромная была система — я думаю, она и сейчас не меньше — шоферы, маляры, строители, буфетчики, техники…

ШО В анкетах ты указывал, что из семьи служащих?
— Да. Это я в стихах пишу, что из рабочих. А в анкетах — служащий.

ШО То есть, перефразируя твою же строчку, ты не «знал пилу да топор».
— Ну, почему? Знал… Только не с детства. Я же потом тайгу рубил…

ШО Как ты в школе учился?
— Плохо. Мне было неинтересно. Грамотно писать не умею до сих пор. За все диктанты и сочинения получал три с минусом. Но дома были книжки. Я читал…

ШО Как ты ни пытаешься опроститься, из тебя прет образованность…
— Я же говорю — бессистемное чтение. А сейчас и «Гугл» есть — если что, можно сойти за образованного человека.

ШО А почему подался в геодезию?
— Как я себе представлял инженерное образование?.. Либо я за кульманом стою, либо в сатиновом халате и в очках хожу вдоль конвейера на заводе — подохнешь со скуки. Я и пошел в геодезию… Романтика.

ШО И сколько ты провел в геодезических поездках по Крайнему Северу?
— Четыре года. Пока не начались проблемы. Это был 83-й год, поселок Харп — Северное сияние.

ШО А какие проблемы?
— Белые горячки.

ШО Помнишь, как это было?
— Помню. Первую белую горячку помню… Она же приходит не тогда, когда ты пьешь. Когда пьешь — организм держится, а вот если не пьешь… А почему не пьешь — деньги кончились, выпит весь одеколон. Выпито вообще все, что можно.
Барак, нары, лежим мы — изыскательская партия. Ночь не спишь, вторую не спишь — сон уходит. В одном ухе поет Пугачева, в другом — Анне Вески… Двинулся я в туалет, и вдруг смотрю — золотая монета катится по полу. Я ее — хвать! Смотрю — вторая катится. Я по жизни человек не жадный, а тут со мной случился какой-то приступ жадности: я их судорожно стал собирать, набивать карманы, а они у меня из карманов высыпаются, а мне главное, чтобы никто не заметил. Где-то ж рядом лежат на нарах в таком же как я состоянии еще три или четыре члена нашей изыскательской партии. Я ползаю на карачках и прячу монеты, а они выскальзывают… И вдруг на нарах начинают ржать: «Наконец-то нашего молодого замначальника партии торкнуло…»

ШО Символическое видение…
— Да, не каких-то пошлых змей ловил или тараканов… И вот я понял, что надо либо иметь железное здоровье, либо железную волю. Отказаться пить очень сложно, вся бригада начинает коситься: смотрите, вот мы пьем, а он — нет. Значит, стучать, наверное, ходит. Или так. Кто не пьет, тот и не ест. Бригада на себя варганит, а ты — сидишь где-то в сторонке. А кругом тундра. Я знал пару людей, которые сумели там себя поставить так, чтоб не пить, но у меня таких внутренних сил не было.

ШО И ты вернулся в Москву…
— Да, это был восемьдесят пятый год, перестройка начиналась. И через каких-то родственников устроился на очень странную работу. Должность называлась «мастер производственного обучения». А место — научно-производственный комбинат повышения квалификации по охране труда и здоровья работников торговли Мосгорисполкома.

ШО И там ты уже не пил…
— Пил… Но не в таких количествах. То есть если на счет моего пролетарского «фабричного» происхождения могут быть разные версии, то тут… Это уже не часть моего образа, а, к сожалению, часть моего диагноза.

ШО Тот поэт Емелин, которого мы знаем — зрелый муж. Какие стихи писал ранний Емелин?
— Не было раннего поэта Емелина. Я, конечно, писал стихи и в двенадцать лет, и в двадцать. Прочел книжку Блока, схватился за голову и сел писать про лазури и пурпуры. Позже прочел Гумилева, писал: «Идут большевики, мы примкнем штыки…». Я был против Советской власти настроен. Тогда все были против настроены.

ШО А самому это нравилось?
— В общем, да… Хотя я понимал, что это все несерьезно. У меня есть четко датированное Первое Стихотворение — это осенью девяносто первого года — «Песня защитника Белого дома». Вот тогда я почувствовал, что делаю что-то интересное. Это — точка отсчета.

ШО Мне представляется ошибкой, когда поэтические истоки поэта Емелина пытаются вывести от каких-то реальных стихотворцев. Что скажешь насчет капитана Лебядкина?
— О, я был бы очень рад, если бы меня выводили от капитана Лебядкина.

ШО А как ты относишься к Васисуалию Лоханкину?
— Он был прекрасным поэтом: «Волчица ты, тебя я презираю…» Человек с комплексом вины, с комплексом неполноценности, с поротым задом, с поиском русской идентичности. Или Ляпис-Трубецкой. Я узнаю в нем себя. У меня такое было — не соврут некоторые печатавшие редакторы. Когда я из одного кармана доставал: «Гаврила был неверным мужем», — выслушивал: «Это не подходит», и доставал: «Гаврила был примерным мужем». И Лоханкин, и Ляпис писали то, что я хотел бы писать. Многие люди хотят от поэзии красоты. У Ляписа и Лоханкина, может, ее и нет. Но есть сермяжная правда.

ШО А представь себе такой кошмар, что Всеволода Емелина сочинили два остроумных еврея-литератора. Дескать, есть такой вот поэт Емелин, из служащих, который говорит о себе, что он фабричный паренек, с его игрушечным антисемитизмом…
— Почему игрушечным? Я очень пострадал от евреев, особенно от евреек. Истязали. Ой как истязали. Морально. Почему бы им было не дать мне… Они заставляли меня по полгода за ними бегать.

ШО Побегал бы за русскими…
— А переключиться на русских женщин антисемитизм не позволял… Я же считал себя ими, еврейками, обиженным. А отомстить мог только добившись взаимности, чтоб уже потом отыграться!..

ШО Это был эротический антисемитизм…
— Если верить старику Фрейду, эротический эквивалент — он самый настоящий. А политический, идеологический антисемитизм — это все смех…

ШО Может создаться впечатление, что успешный, всеми любимый поэт Емелин норовит намертво слиться с придуманным поэтическим образом лузера, алкоголика, аутсайдера?
— Приросла масочка. Но пока базар вокруг меня идет, побуду в образе.

ШО Спрошу, пока ты в образе… Ты старый?
— Я старый. Поэты столько не должны жить.

ШО Тебя никто не любит…
— Никто… Хотя несколько человек ко мне неплохо относятся.

ШО Поэтический истеблишмент тебя игнорирует?
— Да. Меня игнорируют. Кроме некоторых людей, в свою очередь игнорируемых этим истеблишментом.

ШО Тебя никуда не приглашают?
— Последнее время стали приглашать. От этого, кстати, образ зашатался. Я не знаю, что изменить в своей жизни, чтобы не приглашали. А с другой стороны, приятно ходить, когда зовут…

ШО Ты исписался?
— Я исписался. Я, правда, не знаю, как можно исписаться в образе…

ШО Ты разбросан в пыли по магазинам?
— Все поэты разбросаны в пыли. Но я, может, меньше многих.

ШО Тебя никто не брал и не берет?
— По хорошему, никто никого не берет. Но грех Бога гневить. Есть поэты, которых берут еще меньше меня.

ШО Твоим стихам, как драгоценным винам...
— Я не очень серьезно отношусь к себе и не считаю, что мои стихи драгоценны.

ШО Настанет свой черед?
— Уже настал. Теперь он может только пройти.

ШО Как пишутся твои стихи?
— При полном отсутствии у меня музыкального слуха все мои по-настоящему удачные тексты рождались под какую-то мелодию. Вначале появляется мелодия, потом на нее нанизывается строчка. Я всегда представлял себе, что это будут петь. Другое дело, что мои тексты неформатны по длине. Двенадцать строф для песни — это чересчур.

ШО Ты сейчас каждую неделю пишешь стихотворные фельетоны для журнала «Соль»…
— Другие стихи у меня сейчас не получаются. Если бы я мог писать стихи уровня «Колыбельная бедных» раз в два месяца — я, может, ничего бы не стал ставить на поток. Можно просто молчать, а можно еженедельно сочинять фельетоны. Но я бы не списывал эту работу со счетов. Я мало знаком с литературоведением, но у нас не создан инструмент анализа таких текстов. Их надо рассматривать с других сторон.

ШО Сотрудничество с журналом «Соль» — это коммерческий проект?
— Это самоутвержденческий проект. Как ни крути, а все-таки основным критерием нужности в капиталистическом обществе является то, что тебя заказывают. Я впервые себя почувствовал востребованным.

ШО Влиятельнейший питерский критик Виктор Топоров назвал тебя «Первым поэтом Москвы». Тебе дали поэтическую премию Григорьева.
— Мне очень приятны были слова Топорова. А премия… Этой премии, как говорится, символический капитал еще наживать и наживать. Ее ведь выдали в первый раз. Но я теперь заинтересован, чтобы многие наши хорошие поэты, обойденные литературными генералами, ее получили.

ШО Все твои стихи вначале появляются в твоем блоге. Когда готовишь книгу, правишь тексты?
— Нет, я ужасно ленив.

ШО Ты всегда упоминаешь, что работаешь в храме плотником? Это финансовая необходимость?
— Если меня оставить дома наедине с компьютером, я разложусь морально и физически. А тут обязательство вставать утром и идти, и отрабатывать смену в опасных условиях — это помогает мне лишний раз не выпить, лишний раз не похмелиться.

ШО Ведешь концертную деятельность?
— Скажу без всякого кокетства: я разлюбил читать свои стихи. Мне стало это делать неприятно. Когда читаешь вслух, особенно заметно, какие удачные тексты я писал раньше, и какие пишу сейчас. Они излишне злободневные, и часто не имеет смысла читать то, что написано два месяца назад.

ШО А живое общение с публикой?
— Как перестало нравиться чтение, перестало нравиться и общение с залом. Если бы сейчас можно было вообще отказаться от выступлений, я бы отказался. Это тяжелый неблагодарный труд, который мне неохота делать. Мне вполне хватает комментариев в моем ЖЖ. Возрастное, наверное.

ШО Согласись, что сейчас для «иронической» поэзии наступили золотые времена. Твоих коллег — Степанцова, Вулыха, Орлушу — приглашают на вечеринки олигархи…
— Вот… А меня не приглашают!..

ШО Зато ставят твою пьесу на крейсере «Аврора»…
— А бабки мои где? Мне потом объяснили, что если бы это был платный вечер, то я бы мог на что-то рассчитывать. Но там даже не назвали мою фамилию. Да и читали плохо…

ШО Ты недавно попробовал себя в ипостаси литературоведа и написал статью об Александре Блоке для двухтомника «Литературная Матрица». Как тебе этот академический опыт?
— На обсуждении этой самой «Матрицы» какой-то заслуженный седовласый деятель сказал: «Можно было писать так, можно эдак, а можно было как Емелин — написать честную компиляцию». Блок долгое время был моим любимым поэтом, я много читал о нем и в советское время, и в девяностые. Но в отличие от всех остальных авторов «Литературной Матрицы» (которые оказались умнее, которые поняли, что никакой это не детский учебник) я писал для школьников. То есть простыми словами попытался рассказать о Блоке — то, что не отражено в учебниках.

ШО Твоей популярности во многом способствовал ЖЖ. Сколько лет ты его ведешь?
— Дай Бог памяти… Шесть лет. Как женился, так и завел. Какое-то время мне казалось, что от меня в ЖЖ что-то зависит. Ну, висит у меня там сейчас три тысячи с лишним френдов. Но я сейчас потерял этот жж-шный нерв… В блоге у меня еще одна проблема — вхождение в него пьяным. Бывает, болезненно отреагирую на высказывание обо мне или о моих друзьях, а потом — неудобно бывает за свои слова.

ШО А не хочешь взяться за прозу?
— Я бы мечтал написать одну вещь… Но проза — тяжелый труд. Что я тебе объясняю…

ШО И что за вещь бы ты написал?
— Я бы хотел написать роман «Мать». И избавиться от всех моих долгов и комплексов.

ШО Кто у тебя любимый политический деятель?
— Из современных — Лимонов. Он мне очень понравился — с первой книги. Я помню еще году так в 86 м его показали по телевизору. Сидит под плакатом Сталина человек абсолютно ни на кого не похожий, худощавый, мускулистый, с какой-то особой энергетикой. И говорит — тоже ни на кого не похоже. И с тех пор Лимонов ни разу не испортил о себе впечатления.

ШО Ты с писателем Романом Сенчиным дрался?
— Об этой драке, как и о большинстве моих драк в зрелом сорокалетнем возрасте, я знаю только по рассказам других людей. Сенчин ударил и подбил мне глаз — я даже не покачнулся. Я своим ударом сбил двух человек — Сенчина и самого себя. Дальше мы во дворе книжного магазина «Билингва» стали друг друга душить — и тут нас и растащили. читать далее

беседовал Михаил Елизаров
специально для «ШО» фото Александра Тягны­Рядно

рейтинг:
5
Средняя: 5 (3 голосов)
(3)
Количество просмотров: 49879 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode