шо нового

Анджей Вайда: «Я не фанатик политического кино. Я в принципе — фанатик кино…»
14:04/19.12.2017

Несколько золотых пальмовых ветвей в Каннах, золотые львы, медведи, «Оскар», «Сезар», «Феликс»… Если серьезно, то долго придется перечислять все ордена, почетные звания этого культового польского режиссера. В его честь названа варшавская Школа кинорежиссуры, да что там школа: его имя давно на мировом пьедестале, а он ничуть не забронзовел. А впрочем, судите сами.

беседовали: Елена Бабий и Любовь Журавлева. фото предоставлены Киношколой Анджея Вайды. иллюстрация: Александра Баркар

Это режиссер, который во все времена находил возможность делать свое кино, не изменяя идеалам свободы и собственным принципам, при этом, как выяснилось, — он большой импровизатор.

ШО «Все творчество Анджея Вайды свидетельствует о том, как непросто быть поляком», — эта фраза известного польского критика стала хрестоматийной. Как вам, будучи столь «пропольским», удалось получить мировой отклик и признание?
— Видите ли, я никогда не задумывался над этим. На мой взгляд, это спекулятивная идея: пытаться сделать что-либо для всего мира, хотя этим давно занимаются американцы. Они изучают спрос и знают, чего бы хотел среднестатистический зритель. Я же поднимал, стараясь переосмыслить, темы, которые волновали меня и думающих людей в Польше: «Канал», «Пепел и алмаз», «Пейзаж после битвы», позже — «Человек из железа». Все эти картины связаны с историческими событиями послевоенной Польши. Известно, что поляки болезненно остро относятся к своему прошлому. Когда же «Канал» вызвал резонанс в Японии, я был удивлен. Выяснилось — дело в созвучности. В Японии существовало «потерянное поколение», которое очень хорошо понимало, что такое проиграть, но своего фильма об этом у них не было. В 60-е я наблюдал, как эмоционально японская молодежь вбирала в себя мой фильм, словно он рассказывал об их войне. Казалось бы, где Японская война, а где Варшавское восстание?! Но они явно отождествляли происходящее в фильме с чем-то своим, в образе Збигнева Цыбульского узнавали кого-то, кто им был дорог и близок. Герой, который проиграл, для Японии больший герой, чем тот, который выиграл.

Кадр из фильма «Пепел и алмаз»

ШО Вы пересматриваете свои ранние фильмы? Не возникало ли желание что-то изменить?
— Нет. Никогда. Пленка — столь тонкая субстанция... Как бабочка, тронешь, и пыльца осыплется.

ШО Пан Анджей, вы неоднократно обращались к творчеству Достоевского: ставили спектакли на сценах разных стран, сняли фильм «Бесы». Если бы вернуться к теме «бесовщины» в нынешних свободных для Польши условиях и в то же время — ситуации накала имперских страстей: что-то изменили бы в интерпретации романа?
— В том-то и гениальность Достоевского: сколько бы ни перечитывал, возникает ощущение, словно его произведения написаны сегодня. В Достоевском важна не историческая условность, а борьба внутри человека. Борьба, которая, не прекращаясь, происходит в душе каждого из нас. Если бы ко мне не пришло понимание того, что хотел донести Достоевский, я бы не стал тем, кем стал. А вот свою экранизацию «Бесов» считаю наиболее неудачной из всего, что я когда-либо создал. Это произошло и потому, что я работал с французскими актерами, которые были «непробиваемыми». Они не понимали Достоевского, а значит, не чувствовали, и объяснить им что-нибудь было невозможно.

ШО А не было желания пригласить кого-то из российских актеров?
— Нет, потому что это был французский фильм, или — или. Да и вообще, в 1988 году в СССР активно не хотели, чтоб я ставил «Бесов». И ни за что не позволили бы советским актерам играть в них. В ту пору это произведение ни разу не переиздавалось, считалось запрещенным, поэтому мы и решили поставить его в краковском Старом театре. Моя жена, пани Кристина, была сценографом: она создала чудесные костюмы для нашего спектакля. Играли польские актеры, которым объяснять, кто есть кто, — не приходилось. Думаю, это произошло еще и потому, что на польский язык текст переведен ближе к оригиналу, с четко окрашенными интонациями автора. Перевод на французский язык выглядит жеманнее и скупее. Поэтому и сами диалоги звучат фальшиво, в них отсутствуют издевки, двусмыслицы, отличительные штрихи автора. Мне кажется, что Достоевский в большей степени приемлем для постановки в театре, поскольку суть его героев раскрывается во внутренних монологах, спорах. Вот почему я трижды возвращался к «Бесам» в театре. Но наибольшее удовлетворение все-таки испытал, когда наконец-то смог поставить спектакль на сцене «Современника» с российскими актерами, когда речь зазвучала в оригинале.

ШО Сокуров не раз повторял, что кино — это недоразвитое искусство, что полноценным искусством можно считать лишь литературу. Согласны ли вы с подобным высказыванием?
— По-моему, очень хорошо сказано, потому что, когда сценарист работает над сценарием, он невольно задумывается, кто из режиссеров сможет его воплотить, или работает для конкретного режиссера. Прикидывает количество локаций, декораций, задумываясь о бюджете фильма: все эти старания ограничивают свободу автора. Другое дело, когда автор пишет книгу, он это делает без каких-либо рамок — или издадут, или нет. В то же время я очень ценю фильмы, которые создал Сокуров на основе литературных произведений.

ШО Мы встречались в театре «Полония» с вашей любимой актрисой — Кристиной Яндой. Она сравнила работу с вами с открытым космосом. С гордостью рассказывала о том, что в период цензуры, эпоху «морального беспокойства» в польском кино вы практически не обращали внимания на сценарий.
— Понятно, почему вас это удивляет… Однако у нас не возникало прецедентов, чтоб на режиссера так откровенно давили, как это было в Украине. Дело в том, что цензуре легко охотиться на слово, сложнее распознать образ или намек в изображении. Естественно, каждый режиссер переживает, когда ему говорят, что нужно что-то вырезать из фильма, у нас это происходило не грубо, а разумно. Тем более что ответственность за фильм брал на себя директор картины, который, как полагалось, был партийным. Ему приходилось решать вопросы в верхах, а о нюансах мы спокойно договаривались между собой.

Съемочная площадка фильма «Человек из железа». Постановка сцены, которая была удалена из фильма цензурой

Анджей Вайда и Кристина Янда

ШО Неужели даже на уровне утверждения сценария не возникало проблем?
— Прежде чем подать заявку на фильм, я так или иначе отдавал себе отчет, в чем буду принимать участие. Не стоит обманываться, когда известно, что определенные вещи цензура не пропустит, и я никогда не делал вид, что не понимаю этого. Просто искал другой выход. Как по мне, лучше сделать фильм абсолютно неприемлемый для цензуры. Его или полностью запретят, или все-таки покажут. Тогда не так уж важно, если выкинут пару сцен или диалог. К примеру, такой фильм, как «Человек из мрамора», был абсолютно неприемлем для цензуры. Это — откровенно политическая картина. Из нее нечего было выбрасывать. Ее нужно было либо выпускать на экран, либо запретить. Однако были времена, когда совершенно невозможно было создать политический фильм. Тогда я искал темы и делал другое кино. В общем, я не жалею, что создал такие фильмы, как «Березняк» или «Барышни из Вилько», поскольку нужно было просто снимать кино. Я не фанатик политического кино, я в принципе — фанатик кино.

ШО Кристина Янда призналась, что после смерти мужа год не могла сниматься. Понимая это, вы откладывали проект. Договорились возобновить съемки «Татар-зелья» после ее поездки к морю. На отдыхе пани Кристина зашла в кафе, где некогда они с мужем были завсегдатаями. По привычке заказала два кампари. К нетронутому бокалу подлетела маленькая птичка… Актриса восприняла это как некий знак и тут же позвонила вам.
— Помню, ответил ей: «Зачем мы делаем фильм, о том, что нас не касается? Давай делать о наших чувствах, про нашу жизнь. Садись и пиши».

ШО Тогда сочувствие к чужой боли впервые поломало режиссерскую задумку?
— До такой степени доверие я испытывал, пожалуй, только к Кристине Янде. Для меня Кристина не только актриса, писатель и режиссер. Мы работаем и дружим с нею много-много лет. Ее муж, Эдвард Клосинский, был важен и в моей судьбе, он был прекрасным оператором. Вместе мы создали пять или, может, даже больше фильмов. Поэтому, когда она проговаривала свой монолог, я отчетливо понимал, по кому она тоскует и что это был за человек.
Естественно, мне было небезразлично, что из этого выйдет. Мы успели отснять первую часть фильма по рассказу Ивашкевича. К этой части я собирался добавить близкий по стилистике рассказ венгерского писателя Шандора Марая. Когда Кристина принесла свой текст, уточнил: «Ты дала мне его для того, чтобы я прочел, или готова сказать это с экрана?» Она ответила: «Готова». Согласился, потому что понимал, второй такой эмоциональной ситуации может не случиться.

Кадр из фильма «Березняк»

ШО Но вы, насколько известно, не сторонник натурализма…
— Я стремлюсь к спазматическим ситуациям, которые позволяют сказать вещи куда более серьезные, нежели найденные на пути внешней достоверности. С другой стороны, я понимал, что ей тяжело разговаривать о чем-то другом, ей нужно было как-то выплеснуть свою боль. А поскольку она актриса, то ей было недостаточно поделиться с кем-то одним. Ей необходима была публичная исповедь. Хотя многие режиссеры восприняли бы это как написанный для них текст. Надеюсь, что я помог ей, и у нас вместе вышло хорошо. (Режиссер настолько доверился актрисе, что оставил ее с камерой наедине, — прим. авторов.)

ШО Вы работали со звездами мирового кино, некоторые из них стали таковыми с вашей легкой руки. Каким должен быть актер, чтобы попасть в фильм Анджея Вайды?
— Мне импонируют актеры-живчики, которые моментально реагируют на то, что происходит вокруг, личности, способные сориентироваться в любой ситуации, поскольку большая часть фильма — импровизация. Невозможно предугадать и установить, как будет все от начала до конца. А для актеров, которые лишь несколько раз появляются в моих фильмах, я стараюсь найти разноплановые роли. Тогда всем интересно работать. Один из моих любимых актеров, Даниэль Ольбрыхский, когда мы только начинали работать, был совсем юношей, теперь — играет стариков. Вообще он довольно рано начал играть возрастных героев. К примеру, он должен был постареть у меня по сюжету в «Березняке». К тому же он играл роли, которые не совсем соответствовали его характеру. Благодаря чему вынужден был искать что-то другое, большее, отчего и создавал нечто неожиданное. На экране видно, как он каждый раз справляется с каким-то новым заданием. Этот постоянный поиск важен для актера. Не очень здорово, когда одним и тем же актерам приходится повторять одинаковые режиссерские задачи.

ШО Интересно, как вам работалось с Жераром Депардье?
— Фильм «Дантон» я снял только потому, что Депардье согласился в нем играть. Это был грандиозный французский проект. Без звезды такого ранга французы вообще бы не рискнули, не стали бы финансировать фильм. (Кристина Захватович: Это в последние годы Депардье так испортил свою репутацию, что теперь зрители говорят, будто в фильме «Дантон» все замечательно, кроме Депардье.)
Когда я впервые заговорил с Депардье о роли, он признался: «Если ты расскажешь мне, в чем там дело, что происходило в этой самой революции, то я тебе это сыграю». Но мне нравилось, как он играл, даже не слишком разбираясь в революционных процессах. Когда президент Франции посмотрел мой фильм до того, как он вышел на экран, — сказал продюсеру: «Это проблема пана Вайды, потому что мы таких проблем, как показано в фильме, не имеем». Пришло время, Франция праздновала 225 годовщину Великой французской революции, тогда выяснилось, что действительно у них нет ни одной серьезной картины, посвященной этому событию. Они показывали моего «Дантона».

Кадр из фильма «Дантон» с Жераром Депардье в главной роли

ШО А как, на ваш взгляд, может выглядеть современный украинский герой?
— Естественно, им должен быть человек, который хочет перемен. Это очень важно. Это должна быть личность, которая принимает все, что сейчас происходит, которая непосредственно творит этот новый мир, новую Украину и все общественные перемены в ней.

ШО Выпускники вашей школы с гордостью называют себя учениками Вайды, а вы, кого бы вы назвали своим учителем?
— Фильм, который более всего меня поразил, который несомненно повлиял на меня и который представляется значимым по сей день — «Гражда­нин Кейн» Орсона Уэллса. Подобной силы влияние я ощущал от картин французского авангарда. Ну и, конечно же, фильмы Сергея Эйзенштейна.

ШО Что бы вы посоветовали смотреть молодому зрителю?
— Считаю, что я слишком стар, чтобы советовать нынешним зрителям. В свое время я создал фильмы, которые сыграли важную роль. Некоторые из них останутся в истории мирового кинематографа.

ШО Но классика не стареет, она учит нас и сегодня, и ваши фильмы в том числе.
— Очень хотел бы в это верить.

Журнал «ШО» благодарит за содействие Польский Институт в Киеве

рейтинг:
3.4
Средняя: 3.4 (23 голосов)
(23)
Количество просмотров: 5299 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама





наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode