шо нового

Чужой среди своих
19:43/01.03.2011

80 лет назад первый украинский театральный авангардист, теоретик, реформатор, драматург, актер и режиссер Лесь Курбас создал в Харькове уникальный новаторский театр под названием «Березіль». Могила Курбаса, расстрелянного в 1937-м на Соловках, не известна по сей день

Лесь Курбас был одним из представителей «украинского возрождения», мощной волны отечественной интеллигенции нового образца, которую в 30–40 е прошлого века выкосили буквально до ноги. Может, если бы Александр Степанович родился в другое время и в другом месте, от него осталась бы школа. Метод. Теория. В той стране, где ему посчастливилось родиться, от него не осталось ничего. Даже могилы. «Украинского Мейерхольда» и украинского европейца, выпускника философского факультета Венского и Львовского университетов, в совершенстве владевшего восемью языками, создателя уникальной творческой лаборатории, крупнейшего театрального теоретика и реформатора расстреляли на одном из Соловецких островов как врага народа по приговору Особой Тройки НКВД 3 ноября 1937 года в честь 20-летия Великого Октября. Что и говорить, Советская власть умела и любила обставлять свои дела весьма театрально.
Лесь Степанович Курбас не был ни бандеровцем, ни украинским буржуазным националистом, ни английским шпионом. Он был идеалистом и в своем театре пытался создать идеальную модель общества, которая со временем перейдет в общество реальное, считал человека «клітиною вищої свідомості» и верил в неограниченные возможности человеческого развития. Неудивительно, что в силу тонкой душевной организации и редкого таланта он так и не сумел вписаться в советский дивный новый мир.
Вначале состоялся позорный процесс и слушание его «дела» в Харькове, предложение отречься и переориентироваться, затем тюрьмы, пытки, концлагеря…
В 20 е годы ХХ века фамилия Курбаса гремела на весь Союз, а созданное им в Харькове творческое объединение «Березіль» с мастерскими в пяти украинских городах переживало расцвет. Работать у Курбаса мечтали знаменитые актеры, из всех городов к нему тянулись ученики и последователи, его художественную манеру имитировали даже враги и завистники… Но уже в 1933 м ему инкриминируют создание «шкідницької організації», которая своими театральными экспериментами уводит народ от насущных дел и проблем, потребуют смены курса и сместят с должности художественного руководителя и директора «Березіля». Вся «шкідницька організація», за исключением самого Курбаса, его жены актрисы Валентины Чистяковой и четырех актеров (Иосифа Гирняка, Бориса Балабана, Романа Черкашина и Ивана Марьяненко), попытавшихся внести хоть какую-то диссонансную ноту в эту стройную советскую симфонию, единодушно примет решение властей.
На процессе Лесь Степанович, к тому времени уже «народный артист УССР», держался с поразительным достоинством и, покидая трибуну, обронил: «Моя страница закончена. Я ухожу со сцены». Выброшенный из «Березіля», немедленно переименованного в «Театр имени Шевченко», преданный коллегами и учениками, Лесь Степанович «ушел» в Москву, где какое­то время жил у Соломона Михоэлса. Михоэлс руководил еврейским государственным драмтеатром и предложил опальному коллеге поставить у себя «Короля Лира». Работа над шекспировской трагедией стала не только глотком свежего воздуха для Курбаса, оказавшегося в творческой изоляции, но и поразительно совпала с его тогдашним внутренним состоянием: «Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе»… Леся Курбаса взяли ночью 25 декабря 1933, обвинив в создании военной украинской организации и в том, что на премьере «Короля Лира» он лично планировал убить секретаря ЦК Постышева.
Через несколько месяцев Курбас признает себя контрреволюционером и отправится вначале в Беломор-Балтийские лагеря, а потом и на Соловки. Уже в качестве заключенного поставит несколько спектаклей. «Вы не возражаете, — интересовался генерал в «Ученике дьявола» Бернарда Шоу, — если мы повесим вас ровно в двенадцать?» Говорят, в зале смеялись… Уже после XX съезда Валентина Чистякова получит письмо о том, что дело ее мужа «пересмотрено, аннулировано и делопроизводством прекращено». Вот, собственно, и все, что осталось от «украинского Мейерхольда».
«Полно, полно, баба, шуметь! За убитым уже нечего жалеть!» — лихо отплясывали молодые актеры в одной из ранних курбасовских постановок «Різдвяний вертеп»… На самом деле, о первом украинском авангардисте, философе, первопроходце и новаторе, конечно, помнят. В Америке существует целая театральная лаборатория, изучающая и пропагандирующая наследие Леся Курбаса, а в Европе его изучают в вузах как одного из крупнейших реформаторов ХХ века наряду с Жаком Копо, Эдвардом Гордоном Крегом, Всеволодом Мейерхольдом и Максом Райнгардтом. К слову, в отличие от Курбаса, эти корифеи опирались в своих революционных идеях на бытовавшую еще до них культурную традицию, которой в украинской театральной культуре попросту не существовало. Курбас был первым театральным революционером. И пока, увы, последним. «Театр — одинокое дело», — сказал когда­то Константин Райкин. В нашем Отечестве это одиночество предельно. Хотя мы, в принципе, помним, любим, скорбим и собираемся торжественно отметить 120 ю годовщину со дня рождения нашего театрального гения. Даже постановление уже есть. Кроме постановления, у нас есть еще созданный Курбасом театр в Харькове (не так давно ему вернули оригинальное название «Березіль») с мемориальной доской на фасаде… Киевский центр его имени… Премия его имени… Слащавый памятник в Киеве на улице Прорезной — в этой скульптурной версии Лесь Степанович больше смахивает на самовлюбленного героя телесериала, нежели на философа с непростой судьбой. Для того, чтобы что­то жило и плодоносило, особенно в таком умозрительном занятии, как театральное искусство, необходимы единомышленники и соратники. Как при жизни, так и после смерти. Сам Лесь Степанович считал единомышленников едва ли не главной составляющей развивающегося театра. Но с этим в стране, где Курбас когда­то родился, еще хуже, чем с режиссерами.
«Березіль», созданный им в 1922 м и являвшийся в свое время эмблемой и знаменем нового украинского искусства, с 1935 года по сей день носит имя Тараса Шевченко. По сей день там работает одна из лучших украинских театральных трупп, играется интересный и разнообразный репертуар, туда ходят зрители, хотя заходить туда страшно. Мерзость запустения, царящая в этой обители духа, убивает. Прежде всего, дух. Затрапезный холодный зал с неудобными буро малиновыми сиденьями из дерматина, затертый до неузнаваемости паркет, мерцающее, как козий глаз, освещение. Туалеты, способные украсить вокзал захудалого райцентра, клети гардероба, навевающие страшные ассоциации… На фоне бутиков, супермаркетов и салонов красоты, заполонивших центральную харьковскую улицу Сумскую, «Березіль» выглядит жалким сиротой, покинутым и одинешеньким на всем белом свете. Ни мамы, ни папы, ни кума в Киеве, ни тети в Москве, ни дяди в Санкт-Петербурге…
На самом деле, папа до недавнего времени там был. Жолдак­Тобилевич-IV, не только вернувший «Березілю» его первозданное имя, но и сделавший ему вообще имя. Всего за каких­то два года скандалов, битья стекол, глупостей в прессе, немыслимого ажиотажа, регулярных гастролей и сумасшедших аншлагов, Жолдак прорубил окно в Европу, выведя коллектив убитого временем и местом театра туда, куда ему до недавнего времени и не снилось. Но о Жолдаке с некоторых пор говорят здесь неохотно. Ни плохо, ни хорошо. Хуже, чем о покойнике… Как когда­то Леся Степановича, Андрея Валерьевича тоже зачислили во враги народа те, кто обычно все за народ и решают. Но, к счастью, времена изменились, и Тобилевич-IV отправился не на Соловки, а в Швейцарию и Берлин. При этом продолжает считать Харьковский период лучшими годами своей жизни. И я понимаю почему, и, видимо, не права, когда говорю, что от Курбаса ничего не осталось.
Александр Степанович был не только реформатором, новатором и мощнейший театральным теоретиком, которых с лихвой выдавало то страшное время, но еще и метафизиком, очень интуитивным человеком. Как режиссер он работал с энергиями. «Я в космосе и его законах, — говорил Курбас. — Но не в законах материи». Отсидев (слово­то какое!) два дня кряду спектакли в этом тяжелобольном здании, я поймала себя на странном ощущении магнетической привязанности к месту. Человека, когда­то это место создавшего и одухотворившего, давно уже нет на свете, кости его истлели, а вот энергия осталась. Видимо, в чем­то таком и заключается театральная сакральность: «Я — не слова. Я — то, что за словами…» — говорил Сирано де Бержерак.
В феврале 2007-го исполняется не только 120 со дня рождения Леся Курбаса, но и 70 лет со дня его расстрела… Я думаю, Театр Шевченко даже не успеют покрасить. Хотя бы для блезиру, спереди и с боков. Основные празднества перенесут в Киев. Культурные отцы города, сдерживая подступившие к горлу слезы, станут толкать речи о том, «яка родюча на таланти українська земля» и возлагать венки у жуткого памятника на Прорезной возле казино «Сплит». В Харькове памятника Курбасу нет. Напротив «Березіля» стоит Гоголь. За ним, через сквер, — Пушкин. «Ну что, брат Пушкин?» — бывало, говорю ему я. «Да так, брат, — бывало, отвечает он мне, — так как­то все…»
Хлестаков считался одной из лучших, практически безупречных ролей Леся Курбаса, который играл этого хрестоматийного персонажа не только как авантюриста, хлыща и жуира, но и как жертву. В этом году «Ревизору» стукнуло 170 лет, и 80-летний юбилей «Березіля» решили отметить спектаклем по бессмертной гоголевской комедии, которая не ставилась в этом театре с 1952 года. На постановку пригласили известного киевского режиссера Юрия Одинокого. Собственно, его приглашал еще Жолдак в свою бытность художественным руководителем, но в Харьков Одинокий приехал, когда Андрей Валерьевич уже вовсю ставил в Берлине.
Это не первый «Ревизор» Одинокого. Несколько лет назад Юрий Дмитриевич уже выпускал комедию в Одесском театре имени Василько. Спектакли заметно отличаются, хотя объединены общей концепцией. Одинокий увидел в Хлестакове не зарвавшегося самозванца, а настоящего ревизора. Только от лукавого. Такой себе мелкий бес­прощелыга, «аццкий сотона», не случайно оказавшийся в уездном городе N. При желании легко обнаружить булгаковскую параллель с Воландом и его свитой. Гоголевский «люцифер», конечно, помельче, посмешнее и поглупее («из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими»), вместо свиты у него верный слуга Осип, проблемы с деньгами, но резвится он в городе N почти с таким же задором и размахом, как мессир в Москве. Только Коровьев с Бегемотом тянули в лучшем случае на бездомных проходимцев, за которых их все и принимали, а Хлестаков сразу же попал в «випы».
Понятие «vip-персона» обогатило нашу общеупотребительную лексику сравнительно недавно, вместе с понятиями «имидж» и «статус», которые в наше «vip-инфицированное» время заменили человеку Бога и партию. Концентрация представителей элиты в крупных городах уже почти несовместима с жизнью, умом, честью и совестью, и мистическая комедия, которую придумал Одинокий, на самом деле называется «реVIзоР». Аббревиатура VIP, появившаяся в названии в процессе работы, и составляет один из основных месседжей спектакля. «Я хотел показать нашу сегодняшнюю рабскую зависимость от этого слова. Ведь сколько людей сегодня хотят стать випами…» — объясняет режиссер.
По большому счету, художественной задачей Гоголя тоже не являлось обличение взяточничества и казнокрадства в российской или украинской провинции. На мой взгляд, «Ревизор» — это трагедия мелкого человека. Не путать с маленьким! Маленькому, в отличие от мелкого, много не надо. Ему бы прожить тихо мирно свою маленькую жизнь, да шинельку бы потеплее, да жену поупитаннее, да дочку бы замуж за приличного человека. А трагедия мелкого пострашнее будет, чем «Фауст» Гете. Мир обязательно должен его заметить и оценить! За что? Ну хотя бы за то, что он с Пушкиным на короткой ноге… С Чушкиным за одной партой сидел… А с Пампушкиным был женат на одной и той же Клюшкиной… Мелкий жаждет признания не за какие­то там свои удивительные дела и свершения. Он удивителен сам по себе! И Одинокий очень чутко подметил эту социальную тенденцию, сделав ее центральной линией своего спектакля. Сегодня vip-инфекция распространяется поистине с космической скоростью, поражая даже самые отсталые слои населения. Вам никогда не смогут внятно объяснить, что замечательного и полезного сделали люди, забившие собой очередной vip-сектор, украшающие обложки глянцевых журналов, бигборды и ситилайты, чем они хороши и за что следует их почитать. Поверьте на слово! Они замечательны, хороши и общественно полезны! Иначе сидели и висели бы в другом месте.
Ивану Александровичу Хлестакову тоже поверили на слово. Причем практически на первое же, им оброненное. Одет по моде… Говорит по-нездешнему… Чай ему рыбой воняет… Ну и главное — сердитый! «К министру, — кричит, — пойду». Ну чем не vip? И как только Хлестаков понял, за кого его приняли в этой богом и дьяволом забытой деревне, тут же бросился самозабвенно играть в «инкогнито из Петербурга», словно ребенок, которому наконец подарили настоящие игрушки. И так наигрался, и разыгрался, и потешил, и почесал, и расчесал свое тщеславие, что если бы не Осип, уговоривший хозяина валить из городка N пока хозяин еще при памяти, Хлестаков разодрал бы свое тщеславие до кровавых мозолей.
«С хорошенькими актрисами знаком… Литераторов часто вижу… Я ведь тоже разные водевильчики…» — выпендривается этот «барон Бромбеус» перед провинциальными кокетками Анной Андреевной и Марьей Антоновной. «Так вы пишете?! И в журналы помещаете?!» — «Да, и в журналы помещаю. У меня легкость необыкновенная в мыслях». Как все­таки мало нужно, чтобы поверить в себя — талантливого, знаменитого, с необыкновенной легкостью в мыслях…
Если приглядеться, в каждом из гоголевской кунсткамеры сидит по Хлестакову. «Ревизор» — это система взаимоотражающих зеркал, на которые «неча пенять, коли рожа крива». Городничий Сквозник­Дмухановский, судья Ляпкин-Тяпкин, попечители богоубойных заведений, доктор с говорящей фамилией Гибнер, «короткобрюхие сморчки» Добчинский с Бобчинским, и особенно жена и дочь Городничего, каждый по-своему свято веруют в свою избранность и значимость. Эта толпа держиморд потому и попалась на пустом месте, углядев в мелком прыще важную птицу, что судила Хлестакова по себе.
Одинокий почти не тронул гоголевский текст в талантливом переводе Остапа Вышни (спектакль двуязычный: все герои говорят по-украински, Хлестаков — по-русски), а всего лишь сместил акценты, убрав налипшие на героев «Ревизора» за 70 лет стереотипы. И вместо застывшей карикатуры 19 века с хорошо знакомыми хрестоматийными персонажами получилось веселое, разухабистое, местами даже разнузданное зрелище, оценить которое под силу только человеку, не испорченному традиционным театром, где громкий здоровый смех по-прежнему сродни чему-то низкому и недостойному. «Сіла птаха білокрила на тополю…» — старательно выводят румяные явдохи в бусах, веночках и плахтах на торжественном ужине в честь высокого гостя из Санкт-Петербурга. Одна из них бегает позади хора с огромным оранжевым солнцем в руках… Нализавшееся до зеленых кренделей «инкогнито», утопая в слезах и соплях, дирижирует куском сала, после чего, хватаясь за сердце, падает на землю с диким воплем: «Вы просто порвали!… Душу… Порвали…»
В некоторых мизансценах режиссер прошел почти по самому краю — один сомнительный гэг, жест, пережим, и бессмертная гоголевская комедия превращается в наиболее удачный выпуск передачи «Аншлаг!». «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты! Как мимолетное виденье! Как гений… парадоксов друг». Ну во-первых, Одинокий любит ходить по краю в своих комедиях, а во-вторых, идя по краю, он не уходит далеко от материала, над которым работает. Может, поэтому его «Ревизор» получился таким живым и современным. При желании сцену легко поменять со зрительным залом. Кстати, над кем смеетесь?
«Прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным, сенаторам и адмиралам, если и государю придется, то скажите и государю, что живет, мол, ваше императорское величество, в таком­то городе Петр Иванович Бобчинский», — просит на прощание Бобчинский Хлестакова. Вот она, квинтэссенция праха! Живет, ваше императорское величество, такой себе Петр Иванович, хлеб жует… Запомните его фамилию.
Фамилия Бобчинского Артем Рагра. Добчинского — Роман Жиров. Хлестаков — Эдуард Безродный (к слову, лауреат премии Леся Курбаса). Земляника — Петр Рачинский. Ляпкин-Тяпкин — Валерий Брылев. Доктор Гибнер — заслуженный артист Украины Евгений Плаксин. Анна Андреевна — народная артистка Украины Агнесса Дзвонарчук. Марья Антоновна — Майя Струнникова. Осип — Юрий Евсюков. Почтмейстер Шпекин — Николай Мох… Прекрасная труппа, способная украсить любой столичный театр. Ну и, конечно, главный премьер «Березіля», до недавнего времени любимый актер Андрея Жолдака, исполнитель роли Городничего — народный артист Украины Владимир Маляр. На моей памяти Маляр создал первый человеческий образ Сквозника-Дмухановского. Мне всегда казалось странным игнорирование постановщиками и актерами того факта, что в финале пьесы Городничий не житейский казус переживает, а жизненный крах. Он ведь тоже, как когда­то Хлестаков у Курбаса, — злодей и жертва в одном лице. «Вот зарезал, так зарезал. Убит, убит, совсем убит! Ничего не вижу! Какие-то свиные рыла вместо лиц…» Актер и режиссер убрали все восклицательные знаки из финального монолога Городничего, речь его прерывиста, местами невнятна… Остекленевший взгляд, перевязанная голова… Свиные рыла вместо лиц… Куда ты несешься, птица­тройка, дай ответ?.. Кто виноват?.. Что делать?.. Быть или не быть?..
К сожалению, трудно сказать, когда Киев увидит «РеVIзоPа» и другие репертуарные шлягеры этого театра, и увидит ли вообще. При Жолдаке «Березіль» регулярно выезжал на гастроли, в том числе за границу, сейчас ситуация, мягко говоря, изменилась. При том, что труппа находится в отличной творческой форме и, по словам Одинокого, актеры истосковались по психологическому театру. Вообще, театральная провинция — особая статья. Я не знаю, за счет чего в условиях украинского культурного средневековья живет и выживает провинциальный театр, что, кроме любви к искусству и интереса к профессии, движет этими людьми и заставляет их из года в год выходить в плохо освещенном зале на затерханную сцену. Может, фантом человека, работавшего здесь в 20 х годах ХХ века и ничего не оставившего после себя, кроме своей энергии… Может, непостижимый театральный магнетизм, способный переносить нас в высшие состояния духа, о которых когда­то писал Курбас: «Достигнутая на подъеме ступень озарения не пропадет. Она навеки наша собственность. К ней мы будем вечно брести на ощупь».

Текст Юлия ПЯТЕЦКАЯ

рейтинг:
5
Средняя: 5 (3 голосов)
(3)
Количество просмотров: 27388 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


Латунная проволока.