шо нового

Дэвид Фостер Уоллес: Бесконечная шутка
20:57/28.02.2011

Эта статья — журнальное продолжение серии передач на «Радио Свобода», называвшихся «Впервые по-русски». В них я пытался знакомить слушателей с выдающимися североамериканскими и британскими писателями, до сих пор не переведенными на русский язык. Мы рассказали российским читателям о Томе Роббинсе, Ниле Стивенсоне, Ниле Геймане, Джеймсе Эллрое, Дэйве Эггерсе. Все они на данный момент либо переведены на русский, либо уже переводятся. Приятно думать, что в этом есть и моя заслуга. Но три года назад у «Радио Свобода» сменился формат, и тематические передачи стали существенно короче — не более десяти минут. Познакомить аудиторию с писателем за десять минут, конечно, возможно, но знакомство будет уж очень мимолетным. Снял шляпу, раскланялся, пошел дальше. Так что цикл «Впервые по-русски» скоропостижно скончался. Или, по крайней мере, так казалось тогда. Сегодня я рад сообщить, что слухи о смерти цикла были несколько преувеличены. Я очень благодарен журналу «ШО» за возможность возобновить его здесь. А в этом номере предлагаю вашему вниманию интервью с Дэвидом Фостером Уоллесом и отрывки из его романа «Бесконечная шутка».

Великий и толстый

В 2002 году группа ученых из Северной Каролины изобрела новый тип мембран. Эти мембраны называются обратно­селективными: задерживая мелкие молекулы, они пропускают сквозь себя крупные. Как рыболовная сеть, в которой запутывается салака, но сквозь которую спокойно проплывает кит. Мембраны эти имеют огромное народно хозяйственное значение: они позволяют значительно сократить расходы на очистку нефти и природного газа, автоматически отделяя метан от высших углеводородов.
Не знаю, используют ли российские нефтегазовые компании это удивительное изобретение или продолжают очищать углеводороды по старинке, в вихревых установках. Но отечественные издатели начали применять обратно­селективный метод задолго до 2002 го, еще с начала 90 х (что, кстати, в очередной раз подтверждает российское первенство во всех областях науки). Сквозь их сеть пробираются только мелкие и средние романы, киты зарубежной литературы в нее не попадают.
Это не значит, что у нас не переводят серьезные романы. И не значит, что не переводят большие. Переводят и то и другое. Но если роману повезло быть серьезным и объемным, путь в Россию ему закрыт. Переводить большой да еще и серьезный роман просто невыгодно. Во­первых, это сильно удлиняет производственный цикл — за время, требующееся на перевод большой сложной книги можно переложить и напечатать три обычные. Во­вторых, цену на объемную книгу сильно не повысишь, а бумага и типографская краска нынче недешевы. В-третьих и главных, издательства считают, что у больших серьезных книг просто нет достаточного числа читателей, чтобы затраты на их издание окупились.
К сожалению, великие романы почти всегда толстые. Ну не получается описать Все Самое Важное на 300 страницах. Поэтому мы еще долго не увидим большинства эпохальных произведений американской литературы двадцатого века. Наверное, последним Великим романом, изданным в России, был «Улисс» Джеймса Джойса, переведенный еще тогда, когда книгоиздательство было Миссией, а не бизнесом. Последующая крупноформатная классика до нас не дошла. За бортом остались такие основополагающие книги, как «Радуга гравитации» Томаса Пинчона (768 с.), «Изнанка мира» Дона Делилло (832 с.), «Узнавания» Уильяма Гаддиса (976 страниц). Думаю, мы не увидим их еще лет десять, если не больше. И уж точно не дождемся мы перевода главного романа самого молодого из классиков, записанного в Великие уже в 34 года. Автора зовут Дэвид Фостер Уоллес. Роман называется «Бесконечная шутка», и в нем 1079 страниц. Критики говорят, что это не только самый длинный, но и самый «умный» американский роман за последнюю четверть века.
Громадный манускрипт объявили Великим Американским Романом уже в 1996 году, сразу же после выхода. Именно такой роман Уоллес и собирался написать. Как он признается в одном из интервью: «Как ни банально это звучит, я хотел сделать что­то реально американское, написать про то, каково жить в Америке во время Миллениума».
Жить в Америке во время Миллениума, по мнению Уоллеса, довольно печально. Если сжать все американские проблемы, о которых пишет Уоллес, в одно слово, этим словом будет «консюмеризм». Это не только американская проблема, весь мир заражен потребительской болезнью, везде концерты, книги и гуманитарные акции называют в честь торгующих тянучками корпораций, а смысл жизни сводится к покупке новой квартиры, машины или мобильника.

ШО Некоторые комментаторы «Бесконечной шутки» говорят, что сейчас мы живем в Год Тихих как Шепот Посудомоечных Машин Maytag. ОНАН пока не создан, годы пока не субсидируются. Но многие думают, что общество вообще и искусство в частности становятся все более консюмеристскими, особенно с начала 90 х.
ДФУ: Америка, как все знают, страна многочисленных противоречий. Большое противоречие существует, в том числе, между очень агрессивной формой капитализма и консюмеризма и тем, что называется моральной или гражданской позицией. Уже много лет все знают, что задача бизнеса — зарабатывать деньги, но раньше люди этого немного стеснялись. Пришло это, наверное, из Англии, из старого конфликта между буржуазией и аристократией. В какой­то момент — не знаю, были это 90 е или 80 е, — большая часть этого конфликта исчезла, и теперь мы чествуем коммерциализм, консюмеризм и маркетинг, и это почти не сбалансировано ни каким­нибудь стыдом, ни осознанием, что на самом деле консюмеризм и коммерция — лишь малая часть человеческой жизни. Мне не кажется, что жизнь большинства людей в Америке исчерпывается потреблением, но потребления в ней стало определенно больше, чем 30 или 40 лет назад. В Америке о консюмеризме пишутся целые книги. Это очень многоплановая тема.

ШО Вы считаете это опасной тенденцией? Ваша книга описывает консюмеризм довольно саркастически: все эти субсидированные годы и т. п.
ДФУ: Субсидированные годы задумывались просто как шутка. Сейчас в Америке любое крупное спортивное событие называется как­нибудь вроде Кубок Acme Corporation. Ситуация здесь развивается так, что корпорации нанимают очень умных рекламщиков, и в Америке индустрия рекламы нашла множество способов донести свой мессидж до населения. В 60 х и 70 х никто и представить себе не мог, в каком море рекламы мы будем плавать. Что будет дальше? Я не могу сказать с уверенностью. В Америке и, видимо, в большинстве стран Западной Европы существует определенная проблема: корпорации становятся все более могущественными — и в культурном и в политическом смысле. Сейчас в Америке, чтобы избираться в какой­нибудь орган власти, нужно очень много денег. У корпораций денег гораздо больше, чем у граждан, корпорации делают пожертвования, в результате чего у них оказывается еще больше власти — замкнутый круг. Корпорации становятся все сильнее. Они состоят из людей, у них юридический статус человека, но при этом нет ни совести, ни души. У корпораций есть единственный интерес, а у людей их много, и обогащение — лишь один из них. Поэтому мы сталкиваемся со все возрастающим искажением американских ценностей, когда все сводится к покупкам и продажам, в то время как в реальности домашняя и внутренняя жизнь людей требует гораздо большего — например, счастья или целостности.

ШО Популярный русский писатель Виктор Пелевин как­то сказал, что главным героем современного кино и поп­литературы является черный чемоданчик с деньгами. Зритель в основном следит за его судьбой, от него зависит судьба остальных персонажей. Вы согласны с тем, что современная массовая культура слишком увлеклась деньгами?
ДФУ: Я слышал о Пелевине, и все, что я о нем слышал, указывает на то, что это очень умный и проницательный человек. По крайней мере здесь, в Америке, мы живем в очень циничные времена. Так что если герой художественного произведения очень добродетелен, люди считают, что он притворяется таковым — в погоне за деньгами или признанием. Одним из следствий так называемой эры постмодерна является следующее: все видели так много притворства, что теперь американские читатели и писатели всё считают притворством, стратегическим или тактическим. Видимо, и в самом деле в такие циничные времена считается, что люди ценят исключительно деньги и верят только в деньги, в особенности в большие деньги, и только за них люди готовы сражаться и умирать. Это очень грустная ситуация. Мне кажется, что нации проходят через периоды идеализма и цинизма, и сейчас в Америке и Европе, по крайней мере в Западной Европе, период предельного цинизма.

ШО Вы не представляете себе, какой циничный период сейчас в России. Уж во всяком случае не меньше, чем в Западной Европе.
ДФУ: Да, но мне кажется, по крайней мере как постороннему, плохо знакомому с современной российской ситуацией: русский цинизм в огромной степени вызван теми ужасами, которым правительство столько лет подвергало своих граждан. Очень странно наблюдать, как точно эта отдача, или взрыв коммерциализма, в таких странах как Россия, отражает развитие капитализма в Америке, которое, правда, было очень медленным и происходило на протяжении большей части ХХ века, когда капиталистические, коммерческие и консюмеристские ценности становились все более и более ярко выраженными и все менее и менее сбалансированными другими ценностями, в которые люди сегодня больше не верят. Нет, это сильное упрощение. Не то что люди больше не верят в нематериальные ценности — они просто думают, что никто, кроме них, не верит в эти ценности, и все это просто обман и техники продаж. Все очень боятся, что их надуют, и верят в то, что в этой связи необходимо быть предельно циничными и расчетливыми. Поэтому в Америке сейчас такие мрачные, депрессивные, злые времена. Определенно худшие, на моей памяти.

Многие шутят, что слово «Бесконечная» в названии относится к размеру романа. Не так давно американский юмористический журнал Onion опубликовал пародийную заметку под названием «Подруга бросила читать прощальное письмо Уоллеса на двадцатой странице».
«Оно было хорошо написано, но я просто не смогла заставить себя его закончить… Особенно меня раздражает следующее: чтобы понять, что он имеет в виду на первой странице, приходится читать письмо до середины. Например, он все время говорил о каком­то Болтуне, пока на 11 странице вдруг не обнаружилось, что Болтун — это мой друг Рене, и мне пришлось перечитывать первые главы письма заново. Да, и еще все эти примечания!.. Может быть, когда­нибудь я снова возьмусь за него, мне все­таки интересно, чем оно закончится. Но, опять же, зная Дэвида, могу предположить: наверняка никакого внятного конца там не будет».
В американской литературе начала XXI века Уоллес занимает примерно то же место, которое в российской в начале XX занимал Толстой. Он тоже пишет длинно, тоже увлекается морализаторством, и ему тоже прощают все эти недостатки. Вернее, нет, не прощают. В дореволюционной России Толстого не критиковал только ленивый. Уоллеса в Америке тоже многие не любят. Называют претенциозным, многословным, шибко умным. Но те же критики признают, что, несмотря на все это, он является крупнейшим писателем нынешнего поколения. У него куча недостатков, его можно не любить, но не признавать его величия уже нельзя. И за это величие Уоллесу прощают все.
Его часто приглашают писать статьи в популярные журналы. Уоллес пишет так, как он это умеет: очень длинно, очень умно и вовсе не оглядываясь на профиль издания. Так, несколько лет назад журнал Harper’s отправил его в круиз на теплоходе, чтобы получить статью о круизах. Статью Уоллес честно написал. О ее содержании можно судить по названию: «Якобы забавная штука, которую я никогда не повторю». Самое забавное, что материал напечатали. Позже Уоллес включил его в одноименный сборник эссе. Еще один сборник эссе называется «Рассмотрим лобстера» — в честь еще одной статьи, написанной для журнала Gourmet. Gourmet попросил Уоллеса описать фестиваль лобстеров в штате Мейн. Уоллес в двух абзацах описал, за что он не любит подобные сборища народа, а оставшуюся часть статьи посвятил рассуждениям о моральном аспекте варки лобстеров живьем в частности и промышленном убийстве животных вообще.

ШО Считается очевидным, будто человечество становится все более и более просвещенным. Но, глядя на ХХ век, кажется, что он был самым жестоким в истории человечества. Невозможно поверить в то, что где­то до 70 х годов одни люди делали с другими, и что до сих пор люди делают с животными. Ведь мы фактически построили концлагеря для коров и кур. Как вы считаете, существует ли вообще морально-этический прогресс, или прогресс бывает только техническим?
ДФУ: Несомненно, технология и экономические механизмы прогрессировали, и поэтому стало возможным причинять ужасные страдания людям и животным. Одним из самых ужасных современных явлений, о которых не любят упоминать, является феномен «промышленного ведения сельского хозяйства». В Америке, по экономическим причинам, потому что это дешевле, зверей выращивают в таких огромных количествах, в таких тесных помещениях, в таких ужасных условиях, что если допустить, что их нервная система способна к страданию, это вызывает настоящий ужас. Большинству американцев этот вопрос не интересен, большинство американцев верит в существование моральной иерархии, в которой интересы людей стоят выше всего. Я часто спорю по этому поводу с друзьями. Дело не только в убийстве огромного множества животных, но и в том, что их заставляют жить так, что ни один из их инстинктов не работает, так, что каждый момент их жизни представляет собой страдание и пытку, — только ради того, чтобы фунт мяса стоил на 50 центов дешевле. По моему, это чудовищно. С другой стороны, по крайней мере в Америке, всех нас сводит с ума наше профессиональное стремление быть справедливыми ко всем, старание никого не исключить и не дискриминировать. И в некоторых отношениях Америка добилась прогресса в понимании, например, того, как ужасно обращались с черными американцами, как несправедливо относились к женщинам, как дискриминировали инвалидов в самых простых вещах, таких как лестницы. То, что происходит в Америке сейчас — еще одна обратная реакция. Быть справедливым ко всем так дорого и трудно, и оборачивается таким количеством судебных тяжб, и так много людей воют о своих ущемленных правах, что многие правые и многие бизнесмены просто хотят вскинуть руки вверх и сказать: «Черт бы с ним со всем! Давайте вернемся к закону джунглей: все против всех. Я сильнее, тем хуже для тебя». Все очень непросто. Я лично думаю, что, поскольку технологии и экономические механизмы стали столь изощренными, сейчас могут совершаться такие жестокости, которые были непредставимы 2 или 3 сотни лет назад. Поэтому на нас лежат большие моральные обязательства изо всех сил пытаться развить в себе сочувствие, милосердие и эмпатию. Из чего следует, что Америка сейчас переживает очень плохие времена, поскольку американский электорат в большинстве своем просто не заинтересован сегодня в таких вещах.

Кстати, о судебных процессах Уоллес написал один из самых известных своих рассказов «Философия и зеркало природы». Это внутренний монолог молодого человека, везущего мать к адвокату: она судится с пластическим хирургом, изуродовавшим ее лицо. Молодой человек тоже собирается подавать апелляцию: его засудили родственники вора, который залез к герою в гараж, случайно разбил стоявший там террариум и был искусан ядовитыми пауками.

ШО В одной китайской сказке 16 го или 17 го века герой, у которого злые люди отняли буквально все, отправляется в подземный мир, призвать на помощь духов. Не чтобы они помогли ему отомстить, а чтобы свидетельствовали на его стороне в суде. Как раз в это время Китай не смог выдержать соревнования с европейскими странами — возможно, из-за своей чрезвычайной бюрократизированности. Может ли современная мода судиться по любому поводу быть опасной для Америки?
ДФУ: Во всем мире знают, в каком ужасном состоянии находится американское здравоохранение. И одна из причин, почему оно находится в таком состоянии, одна из причин, почему оно такое дорогое — то, что врачи должны покупать страховку от неправильного лечения. Потому что на них постоянно подают в суд, эти страховки так дороги. И лечение дорожает, и получается замкнутый круг. В Америке мы живем в культуре, которая предполагает, что у людей есть права и они не должны друг друга эксплуатировать. У нас есть система законов, и поэтому когда кому-то кажется, что с ним обошлись нечестно, он идет в суд за компенсацией. Это, конечно, много лучше, чем если бы он взял ружье и пошел к своим обидчикам, чтобы застрелить их и их семью. Но все эти обращения в суды быстро доходят до абсурда. Поэтому многие правые и многие корпорации хотят провести так называемую деликтную реформу. Они хотят, чтобы подавать иски о денежной компенсации стало труднее. И чтобы размеры компенсации имели пределы, четко оговариваемые в законе. Все это звучит прекрасно, пока не понимаешь, что, какой бы смехотворной ни была нынешняя система, это одна из очень немногих вещей, защищающих обычных граждан от корпораций. Предположим, вы не заботитесь о том, насколько продаваемое вами мясо соответствует санитарным нормам, и вы убиваете моего ребенка, потому что мясо, которое вы мне продали, содержало кишечную палочку. Иск — одна из очень немногих вещей, которыми я могу навредить вашей компании достаточно сильно, чтобы в ее интересах стало поддерживать высокие стандарты качества мяса. Потому что, если она не будет этого делать, ее засудят так, что она обанкротится. Это действительно жуткая проблема. Потому что пугает и деликтная реформа, и нынешнее положение дел. Столько людей злоупотребляют судебной системой, столько исков по пустяковым поводам.
Но корпорации очень богаты. Они могут нанять сотни адвокатов, и на самом деле многие из исков граждане проигрывают. Потому что адвокаты корпораций готовы затягивать процесс так долго, что продолжать его для истца становится слишком дорого. Корпорации получат возможность терроризировать людей, которым действительно навредили, и заставлять их отказываться от исков. Такова цена жизни в более или менее открытом обществе — легко сойти с ума от всего этого. Потому что каждый может найти способ злоупотребления свободами, и задача общества — пресечь злоупотребления, не ущемив самих свобод. Особенно это видно сейчас в Америке в связи с вопросом, можно ли пытать террористов, нарушая женевскую конвенцию. Некоторые правые утверждают, что опасность для жизни американцев так велика, что она перевешивает права обвиненных, и тогда те из нас, кто слева — а я, боюсь, очень даже слева, — говорят: «Даже если вы правы, это слишком дорого. Мы не можем разрешить пытки, ибо что если у нас будет президент еще хуже вас, который решит пытать своих политических противников». Понимаете, в таком случае мы, по сути, получим ГУЛАГ. Так что же нам делать? Я не знаю. Вопрос деликтной реформы это вопрос, какое лобби в Вашингтоне сильнее — корпоративное или адвокатское. На самом деле способ, которым разрабатываются сейчас эти законы, настолько коррумпирован и настолько подвержен влиянию корпораций, что все принимающиеся законы подчиняются лишь экономическим интересам. Сейчас все сводится к этому чемоданчику с деньгами.

ШО Избирательное использование демократии действительно пугает.
ДФУ: Да, очень пугает. И людям в других странах будет омерзительно слышать, как наши лидеры бьют себя в грудь и кричат о защите демократии и свободы, систематически урезая права и свободы, которые только и сделали эту страну особенной и интересной в последнюю пару сотен лет. В Америке сейчас идет серьезная война, и это действительно страшно. Те из нас, которые не согласны с нынешней администрацией, бьются изо всех сил, но на стороне администрации очень хорошие рекламщики. В Америке есть избиратели, готовые поступиться своей свободой ради своей физической безопасности. И если это случится, значит, мы этого заслуживаем.

В десятилетии, описываемом в «Бесконечной шутке», американцы уже поступились своими свободами. Действие книги происходит в ближайшем будущем, то есть буквально в самом ближайшем: основные события разворачиваются в году, который условно можно определить как 2009. Хотя с уверенностью этого сказать нельзя: в начале 21 столетия все, от частных автомобилей до лет, субсидируется торговыми компаниями. Поэтому годы в новом столетии обозначаются не номерами, а названиями товаров. Есть и другие серьезные изменения: например Мексика, США и Канада объединились в Организацию Североамериканских Наций (ОНАН), жители которой именуются онанитами, а Северная Новая Англия превращена в огромную свалку под названием Большая Впадина. Сюжет книги закручен вокруг любительского авангардного фильма под кодовым названием «Зрелище», который настолько захватывает зрителей, что они впадают в кому, не в силах оторваться от экрана. За обладание этим фильмом борются спецслужбы и квебекские террористы, пытающиеся выкрасть его, чтобы использовать как психотропное оружие в борьбе с американскими экспериалистами.

ШО Можно ли разделить искусство и индустрию развлечений? Можно ли с уверенностью отличить то, что создано для денег, от того, что создано «для души»?
ДФУ: Вы задаете мне основной вопрос эстетики. Что такое искусство? Ваш писатель Толстой написал об этом целую книгу. Это очень сложный вопрос. Лично я думаю, что разница между искусством и развлечениями есть. Но это не четкая черная линия, отделяющая одно от другого, а скорее… Вы знаете что такое «континуум»? Здесь скорее континуум, чем четкое разделение. Одна из причин, почему этот вопрос очень интересен именно сейчас, это то, что Америка научилась производить великолепные зрелища. Яркие, эффектные, захватывающие, красочные, изощренные зрелища. И многие американские исследователи гадают, как серьезное искусство сможет выжить в культуре, которая все больше и больше ориентируется на развлечения, забавы, бегство от жизни.

ШО «Зрелище» в вашей книге — это искусство или…
ДФУ: Фильм. Фильм в книге, может быть, является эквивалентом пелевинского чемоданчика с деньгами. Возможно, — я написал эту книгу уже давно, — я бы сказал, что очень, очень эффектное зрелище обычно бывает коммерческим, то есть его главной целью является заставить зрителей потратить деньги. Существует базовый экономический феномен под названием «эластичность спроса». Тут нужна как раз неэластичность спроса, потому что идеальное зрелище — это то, что люди захотят увидеть снова, и снова, и снова, и каждый раз за это заплатят. Мне это кажется гораздо более похожим на вызывающий привыкание наркотик, чем на искусство. Но, возможно, фильм в книге задумывался как пародия, гипербола развлечения, так же как субсидируемое время — пародия на корпоративное доминирование в культуре.

ШО И тем не менее, это искусство?
ДФУ: Проблема в том, что в любом возможном определении искусства можно найти сколько угодно дыр. У меня есть два очень простых убеждения. Первое: основной отличительной особенностью зрелища является то, что оно служит для расслабления или бегства от реальной жизни. Тогда как искусство приводит к столкновению с реальностью, возможно даже к конфронтации с ней. Это одна из причин, почему искусство требует большей интеллектуальной работы и эмоциональной вовлеченности, чем развлекательные программы. Второе отличие состоит в том, что цели у развлечений преимущественно экономические, коммерческие. Их настоящая программа — заставить потребителя потратить деньги. Тогда как у искусства, включая и плохое искусство, программа гораздо более сложная, которая, по крайней мере отчасти, подразумевает попытку принести своей аудитории некий дар или наладить с ней некоторое осмысленное общение. Это вовсе не обязательно полностью удается, а иногда получается и совсем плохо. Но где­то на глубоком уровне такое намерение присутствует. Вот два моих способа интуитивно отличать искусство от просто зрелища, но, конечно, каждый из нас может придумать сотни контрпримеров, которые сделают эти отличия очень трудно определимыми.

ШО Многие из величайших произведений искусства были сделаны как пропаганда, взять хотя бы фильм «Броненосец «Потемкин». Да и в демократических странах, например в США, несомненные произведения искусства, как то же «Рождение нации», часто делались из пропагандистских побуждений.
ДФУ: «Потемкин» (не знаю, можно ли считать его зрелищем в коммерческом смысле) несомненная пропаганда. И все же, по крайней мере из перспективы американского киномана ХХI века, я смотрю его как произведение искусства. Оно трогает меня. Частично это, конечно, объясняется культурным контекстом, в котором мы воспринимаем произведение. Как в рассказе Борхеса «Пьер Менар, автор Дон Кихота». Тут все становится еще более сложным, потому что приходится говорить о политических и культурных контекстах, в которых произведение создавалось и потребляется. Они, очевидно, могут меняться со временем, и разобраться, что есть что тут уже становится совсем сложно.

ШО Может ли чиcтое искусство быть свободным от любой коммерческой или пропагандистской ценности?
ДФУ: Я с подозрением отношусь к слову «чистый». Это слишком высокий стандарт, чтобы применять его к слову «искусство», учитывая, что искусство это континуум. Вот вам пример: моя жена — потрясающий художник и живописец, но она не пытается дорого продавать свои работы. У нее бывают выставки, и она вполне может продавать картины, если захочет, но в основном она их дарит. Мне очень интересно наблюдать, как она работает. Одна из причин, по которым она не пытается добиться успеха в общепринятом значении этого слова, это то, что в Америке существует целый околохудожественный мир. Ты зарабатываешь имя и репутацию, твои картины становятся все более ценными, и в конце концов ты становишься очень богат. Она боится всего этого, поскольку это заберет что­то из ее искусства, это сделает для нее живопись менее интересной. А удовольствие от писания картин для нее самое важное в жизни. Так что для меня — я женат всего два года — смотреть, как она работает, а потом идти в гараж, где находится мое рабочее место, писать и пытаться не думать, что скажет этот критик из «Нью-Йорк Таймс», или что будут болтать в том журнале, и как всем это не нравится и они пишут об этом… Обнаружить себя озабоченным и отвлекающимся на подобное — какие мелочные, инфантильные и тщеславные мысли. Это очень поучительно. Возможно, единственный способ заниматься искусством в Америке — это исключить себя из общественной сферы и создавать свои произведения только как подарки, без всякого участия денег и без попыток раскрутиться и даже публиковаться. Проблема в том, что если все так сделают, никакого общедоступного искусства не останется. Я очень много думаю над этим парадоксом в последние годы. И ответа у меня нет. Толстой верит, что у чистого искусства есть единственная цель — проповедовать христианскую братскую любовь между людьми.

ШО Вы написали «Бесконечную шутку» 10 лет назад и с тех пор не издавали других романов, только эссе и рассказы.
ДФУ: Есть писатели, считающие себя романистами. Я же пишу в разных форматах. В какой­то момент я, возможно, закончу роман. Будет ли он достаточно хорош, чтобы его публиковать — не знаю. Из 3 4 начатых мной вещей, я заканчиваю одну. В университете я учился в основном на автора рассказов, начинал писать я тоже с рассказов, но меня интересовал и нонфикшн. Я был очень беден и подрабатывал в паре журналов, и оказалось, что нонфикшн гораздо интереснее, чем я думал. Как часто бывает с американскими писателями, я очень эклектичен. Я никогда не решал заниматься каким­то одним жанром. Я люблю читать стихи, но скорее всего никогда не буду писать их, потому что у меня нет к этому таланта. Но кроме стихов я, наверное, хочу попробовать все.

ШО Но сейчас писать новый роман у вас настроения нет?
ДФУ: У вас это звучит, как будто можно сесть и за день написать роман. За последние 5 или 6 лет я много чего начинал. Я не очень понимаю термин «роман», но думаю, что роман — это любое произведение больше 150 страниц. Я написал пару вещей длиннее, но они не очень мне нравятся, и деньги мне не особо нужны: я живу очень простой жизнью. Я, несомненно, напишу еще роман или несколько, но не уверен, что я буду их публиковать. Многие свои произведения я просто складываю в большой ящик у себя в кабинете и никогда больше их не вижу.

ШО Что вы думаете о современном состоянии американской литературы?
ДФУ: Кто-то уже спрашивал меня об этом пару недель назад. Я думаю, это очень интересный период для американской литературы, но, возможно, людям в других странах он будет малодоступен. Потому что 40 или 50 лет назад американская литература состояла из десятка или дюжины писателей­гигантов, а сейчас писателей скорее 100 или 200, и все они довольно хорошие и довольно интересные, но никто не достигает уровня и международной репутации, скажем, Сола Беллоу, или Уильяма Фолкнера, или Эрнеста Хемингуэя.

ШО Может быть, это вопрос времени?
ДФУ: Может быть. Но, думаю, есть и другие, более сложные причины. Мне сейчас 44, так что я на полпути между молодым и старым писателем. Начиная с моего поколения, поколения гораздо более размыты, их гораздо сложнее охарактеризовать и уловить. Определить 2 или 3 голоса поколения становится все труднее, и, возможно, этими голосами будут какие­то телешоу или фильмы, а не писатели. Это очень здорово в смысле творческой свободы и возможности экспериментировать, но это значит также, что у нас меньше единства и внутренней связи. Иностранцу, если только он не занимается этим профессионально, будет очень сложно уследить за современной американской литературой.

ШО Вы читаете современную русскую литературу?
ДФУ: Кроме некоторых рассказов Виктора Пелевина из сборника «Вервольф…»

ШО «Проблема Вервольфа в средней полосе»?
ДФУ: Да. Кроме них очень мало. Не считая того что я немного знаю русских абсурдистов 20 х годов, таких как Даниил Хармс, я читал только Достоевского, Толстого, Чехова, Гоголя, Пушкина — всех тех писателей, которые, вероятно, настолько хорошо знакомы русским, что больше их не интересуют.

ШО Да, нам всем в школе сделали прививку против русских классиков, которая обеспечивает иммунитет против них по крайней мере на 10 15 лет.
ДФУ: Я никогда не изучал их в школе, а начал читать их, когда мне было около 30 ти. И хотя я думаю, что есть ужасные проблемы с переводом, и книги Достоевского на русском, видимо, гораздо более красивы, чем на английском, для меня они, наверное, лучше всего, что было написано по-английски, за исключением разве что некоторых вещей Генри Джеймса.

ШО Что Вы думаете о Хармсе?
ДФУ: Меня он очень увлек. Я читал русских абсурдистов так же, как я читал Кафку, или Бруно Шульца, или даже Кьеркегора. Эти писатели гораздо более рассудочные и интеллектуальные, чем большинство авторов современной американской литературы. По моему, они великолепны. Есть один рассказ Хармса, который я каждый семестр рассказываю своим студентам: «Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос…» Потом выясняется, что рук и ног у него тоже не было, и заканчивается все тем, что «Уж лучше мы о нем не будем больше говорить…». Этот рассказ деконструирует, прямо как по учебнику Дерриды, своего персонажа за 80 лет до того, как Фуко и Деррида только начали думать о деконструкции. Это невероятно интересно. К сожалению, я могу читать русскую литературу только в переводах, потому что я не знаю русского. Так что мои возможности очень ограничены. На протяжении одного семестра я пытался учить русский в институте, но у меня не оказалось к этому таланта. То же самое с немецкой литературой. Я отдан на милость переводчиков. И мне это не нравится.

ШО Думаю, Хармса переводить несложно.
ДФУ: Возможно, но, думаю, не весь Хармс был переведен на английский. У меня есть антология русских абсурдистов, напечатанная университетским издательством. В Америке, к сожалению, нет самиздата, так что мы ограничены произведениями, которые решили напечатать издатели. Это наша форма цензуры.

ШО А как к вам в руки попал Пелевин?
ДФУ: Он в моем списке писателей, с которыми я хотел бы познакомиться поближе, как и еще пара немецких авторов. Ибо судя по всему, что я слышал и читал о нем, это очень интересный писатель. Я читал его в университете, наш преподаватель дал нам прочесть два его рассказа из этого сборника с Вервольфом в названии. Я не помню этих рассказов — мы тогда читали по 10 рассказов в неделю, но я помню, что они мне очень понравились. Я записал его имя, и теперь он медленно продвигается к верхушке моего списка. В Америке доступно слишком много разной литературы. Из­за этого я не смотрю телевизор. Я знаю, что если включу его, то потрачу 2 или 3 часа, которые мог бы использовать для чтения.

Получилось забавно. Когда я расшифровал это длиннющее интервью, я полез в сеть — расслабиться и бессмысленно потыкать мышью. И сразу же наткнулся на интервью Пелевина, где на вопрос, читает ли он что­нибудь из современной американской литературы, Пелевин отвечает, что прочел несколько рассказов Уоллеса, ему очень понравилось, и теперь, когда будет время, он хочет прочесть «Бесконечную шутку». Такая вот симметрия. Интервью это, правда, было взято давно. Не знаю, прочел ли Пелевин с тех пор «Бесконечную шутку». Но ему легче, он знает английский. Большинству же российских читателей придется бесконечно ждать, пока ее переведут. И смотреть телевизор.

Беседовал Остап Кармоди (г. Прага)

рейтинг:
5
Средняя: 5 (4 голосов)
(4)
Количество просмотров: 67453 перепост!

комментариев: 3

  • автор: Гость
  • e-mail: hirohito@list.ru

"Мне сейчас 44"- значит интервью 2005 или 2006 года

опубликовано: 13:27/18.09.2015
  • автор: Розум
  • e-mail: rozoom@bigmir.net

Наконец-то!

опубликовано: 00:56/19.04.2014
  • автор: Гость
  • e-mail: zaurus5500@gmail.com

Когда было это интервью? Странно, статья датирована 28.02.201, а Уоллес скончался в 2008-м...

опубликовано: 06:24/31.03.2014
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама






наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


гидроизоляция подвалов изнутри своими силами. | Для вас в нашей организации openstage 15 по невысоким ценам.