шо нового

Андрей Жолдак: «Если художник не свободен, то он — карлик…»
21:12/27.02.2011

Казалось, что, покинув Украину в сентябре прошлого года, театральный режиссер Андрей Жолдак долго не захочет возвращаться домой. Уж больно скандальным получился отъезд. В Харькове, где Жолдак совершил подлинную художественную революцию, за три сезона излечив от провинциализма легендарный «Березіль» (не случайно это название вернулось на афиши театра им. Шевченко), его талант сочли чересчур вызывающим

Местные чинуши разорвали с режиссером контракт и запретили к показу новый спектакль «Ромео & Джульетта. Фрагмент». Его премьеру харьковчане сыграли в Германии (спектакль создавался в копродукции с Берлинским фестивалем). Там, в отличие от пуританской украинской публики и погрязшего в ханжестве начальства, никого не шокировали нагие актеры на сцене. Наверное, удивляло только их количество: четыре десятка бесстыдно голых людей, марширующих по сцене, имитирующих дефекацию, а затем демонстративно обмазывающихся собственным дерьмом. Еще немцев, возможно, покоробили раздетые женщины. Сегодня редкий западный спектакль обходится без обнаженной натуры, но свои чичирки (пользуюсь пряной терминологией Романа Виктюка) демонстрируют там исключительно мужчины. Феминизм проник и в театр: актрисы теперь чаще всего задрапированы, не рискуют приоткрыть даже грудь. Жолдак обнажает всех поголовно.
И все же, кажется, в Харькове «Ромео & Джульетту» местная власть запретила играть не из¬за чрезмерного целомудрия, а благодаря политической бдительности. Рассказывая шекспировскую историю о любви, погубленной в пылу межклановой борьбы, Жолдак неожиданно, словно позабыв о своем эстетстве, щедро навешал оплеух украинскому обществу, начиная от его истеблишмента (политики всех цветов предстают в его спектакле стаей агрессивных обезьян) и заканчивая дебиловатыми обитательницами городских окраин («Я живу в місті¬герої Харкові. У нас в будинку не працює ліфт, але я хочу цілуватися»). Радикал по натуре, Жолдак в очередной раз доказал, что является настоящим художником: вроде бы всецело поглощенный экспериментами с формой, он, как выяснилось, и социальным диагностом остается отменным. А как сам режиссер оценивает сегодня свою «харьковскую эпопею»?

Хватит дурить публику

 — Лично для меня, как я теперь понимаю, в творческом плане работа в Харькове была едва ли не самым прекрасным периодом жизни. А что со мной разорвали контракт, — это показатель того, что власть у нас по¬прежнему претендует на волюнтаристские трактовки культуры. Мне ведь предъявили счет не только по «Ромео & Джульетте», а по всем пяти сделанным в Харькове спектаклям. Фактически же они заявили, что сегодня в государственном театре режиссер должен быть предсказуемым. В этом, думаю, основная причина, по которой со мной разорвали отношения. Их беспокоила именно непредсказуемость, сложный театральный язык. Но если так поступили со мной, самым сильным сегодня, то как они будут поступать с другими, теми, кто слабее? Это что значит? Государственные чиновники будут указывать режиссеру или композитору: «Мы даем вам, допустим, 300 тысяч гривен, но смотрите, пожалуйста, чтобы в вашем произведении ясно читалось содержание, были национальные мотивы». Однако тогда надобно все­таки узнать, насколько согласна с таким подходом общественность, должны ли уж так в дела искусства вмешиваться чиновники. И если мы не поднимем этот вопрос сегодня, наши театры обречены на выпуск второсортной по форме и примитивной по содержанию продукции.
У нас до сих пор не могут понять, что в современном театре сама форма зачастую рождает содержание. При этом и в повествовательном, условно говоря, театре мы сегодня ужасно отстаем. Театры на Западе и в России говорят с публикой о том, что ее волнует. Там 50 % репертуара — современные авторы. А украинский театр продолжает какой­то вялый рассказ о какой­то мифической Наталке Полтавке. Это рассказ не про меня. Не про нас с тобой. Про каких­то незнакомцев. А надо рассказывать про сейчас. Про нынешние проблемы. Волнующие каждого честного человека. Если сегодня в театрах этого не уразумеют и не откроют шлюзы, то через 10 15 лет в них наступит паралич.

ШО  Ты такие прогнозы уже десять лет даешь…
 — Но я думал, что после общественной революции произойдет культурная. Не случилось ни одной, оказывается. Я сейчас стал намного терпимее. Я уже не утверждаю, что всех поголовно надо гнать из театров. Пусть работают и старые мастера. У них есть чему и поучиться. Но параллельно надо дать шанс и молодым.

ШО Что-то очень мало желающих его использовать. Новых имен в режиссуре практически нет. Продолжает господствовать стандарт. Ты сам когда­нибудь задумывался, почему твой театр так радикально отличается от других?
 — Специально я никогда об этом не думал. Но, наверное, основная причина в том, что у многих режиссеров моего поколения и, увы, более молодых нет внутренней катапульты, что ли. Не знаю, как определить это точнее, попытаюсь иначе объяснить. Вот Бунин в одном рассказе описывает, как его персонаж вдруг захотел погладить ножку 14¬летней девочки, дочери хозяйки таверны, где он остановился на ночлег. Ее мать ушла готовить ему ужин, а он смотрит на девочку и думает, какие у нее попочка и ножки красивые. Когда Бунин об этом пишет, я на 100 % уверен, что он рассказывает о собственном пережитом чувстве, каком­то личном мгновении. Чтобы понять человека и то, что в нем скрыто, надо не фантазировать о нем, а отважиться приоткрыть собственные травмы и тайны. А мы ведь постоянно играем в дипломатию, меняем маски и практически не бываем по¬настоящему правдивыми.

ШО То есть секрет в том, что надо быть честным?
 — И в искусстве, и по отношению к себе. В чем разница между мной и многими другими режиссерами? Я стараюсь в искусстве не заниматься обманом, не дурить ни зрителя, ни себя самого. И, конечно, культивировать в себе чувство свободы. Если художник не свободен, то он — карлик. А творческая свобода не знает табу. Поэтому я очень понимаю лесбиянок, гомосексуалистов, обкуренных наркоманов, калек, уродцев. И сочувствую им — как художник я должен быть на их стороне, потому что эти люди тоже имеют сердце. И если я честен в профессии, я обязан делать и такие спектакли, которые бы таранили усредненный вкус. Чтобы дамочка в черном платье и золотых туфельках посмотрела, как Иван Денисович плюет в нее тухлыми яйцами.

Мечтаю поработать со словом

ШО Не преувеличиваешь ли ты свою социальность? Сегодня ты устраиваешь в спектаклях такое визуальное пиршество, что говорить о них с точки зрения реализма вообще, по моему, не приходится.
 — Да, политический и дидактический театр меня в последние годы совершенно не занимает. Хотя и в «Иване Денисовиче», и еще в большей степени в «Ромео & Джульетте» я все же старался говорить и о вещах, которые кажутся мне общественно важными. Наверное, тех, кто запрещал мой последний спектакль, могли разозлить реплики о ранних абортах, продаже детей или засилии попсы. Но если говорить о профессии, то ее суть, по моему мнению, заключается в том, чтобы пить чистую воду, добывать из себя и предъявлять другим свои человеческие качества. Жизнь и театр — разные вещи. Если следовать житейской логике, то сколь бы чистой воды ты ни выпил, наружу выйдет моча. Так и происходит, если ставить спектакль по правде жизни. А я выпиваю чистую воду и пою оперным голосом. Я не хотел бы выглядеть зазнайкой, но я действительно чувствую в себе сегодня такую творческую потенцию, что, кажется, могу сделать в театре абсолютно все. Гиперреалистическое зрелище, когда словно в замочную скважину наблюдаешь за человеком. Комедию¬буфф, состоящую из сплошных реприз и аттракционов. Психологическую драму а¬ля МХАТ. Короче, представление в любом жанре.
Когда-то Альфред Шнитке заметил, что, как хамелеон, способен воссоздать любой музыкальный стиль и манеру — хоть Баха, хоть Верди, потому что постиг секреты этих композиторов. Я чувствую то же самое. Я могу стилизовать спектакль под кого угодно. Но это мне категорически неинтересно. Я стараюсь открыть и предъявить людям свой собственный метафизический мир. Рассказать о том, что я вижу и чувствую. Слава Богу, но мне кажется, что сейчас я вышел на тот уровень, когда о художнике говорят: что бы он ни писал, ни ставил или ни снимал, он постоянно пишет одну и ту же картину, снимает один и тот же фильм. В молодости я подтрунивал над такой точкой зрения, доказывая, что художник, наоборот, должен быть в творчестве Протеем, то есть стремиться как можно к большему разнообразию, отрицать каждой новой работой предыдущую, словно балуясь, играться стилями, быть сегодня Ренуаром, а завтра — Тарантино. И все мои спектакли, в принципе, были не похожи друг на друга. Но сегодня я чувствую, что просто обязан создавать на сцене мир, который не похож ни на какой иной. Чем больше я углубляюсь в творчество крупных режиссеров и писателей, тем сильнее чувствую уникальность и непостижимую бесконечность созданных ими миров. В них можно путешествовать. Есть такой афоризм: сколько человек знает языков, столько раз он человек. Это непосредственно относится и к искусству. Сколько постигнешь художественных миров — Бергмана, Довженко, Параджанова, Тарковского, во столько раз станешь богаче. Я стараюсь передать свой мир. И чем честнее я передаю то, что мне открывается, тем больше шансов, что у зрителей будут трепетать души. Собственно, в этом в значительной степени и заключается цель искусства.

ШО В основе твоих последних спектаклей: «Медеи» в берлинском «Фольксбюне» и «Федры» в Театре наций в Москве — античные сюжеты? Это случайность?
 — Нет, не случайность. Я давно задумал триптих, в котором через женские характеры античности хотел рассказать о современном мире. Причем каждый раз я отталкиваюсь от города, в котором ставлю. Историю о Медее, убившей своих детей, я выбрал для Берлина. Правда, в конце концов, наплевал на сюжет и выступил в роли профессора, экспериментирующего с чистыми театральными формулами. Спектакль прошел всего шесть раз, и его закрыли. Теперь в «Фольксбюне» мне дают возможность реванша, и в 2008 году я буду, конечно, уже учитывать правила игры и думать над тем, как собрать зал. В Москве в коммерческом смысле спектакль получился успешный: спекулянты перепродают на него билеты, это все­таки о чем­то говорит. Конечно, ставя «Федру» в столице империи, я сознательно использовал тоталитарный стиль. В следующем году в Испании я буду делать «Андромаху». Я бродил в Мадриде по району, где живут эмигранты с Ближнего Востока, напитывался атмосферой. Жизнь человеческая в этих кварталах обесценена, кругом мусор, проституция. Потому «Андромаха» у меня планируется как большой публичный дом в Мадриде.

ШО В «Федре», говорят, часть зрителей была возмущена тем, что на сцене кромсают ножом живую рыбу, мышь убивают электротоком.
 — Рыбу там разрубают мертвую. Надо вообще слепыми быть, чтобы не разглядеть, что в аквариуме плавает дохлый карп. А мышь, которой к лапкам привязывают электроды (это рифмуется с процедурами, которым подвергают врачи героиню), просто мастерски снята, будто ее током убило.

ШО Но публику этим ты собирался шокировать?
 — Но ведь «Федра» — трагедия. Я разговаривал не так давно с одним немецким профессором о том, что на Западе понятие «трагедийного» вообще сегодня размыто. Как существовать артисту в трагедии? Как подавать ее режиссеру? Это очень серьезный вопрос. Поэтому, когда я допускаю жесткие импульсы в «Федре», я делаю это сознательно. Хотя в этом спектакле есть и мощные элементы мелодрамы. Вообще там любопытная ситуация сложилась. Часть публики продвинутой была разочарована, ей не хватает радикальности. А другая часть зрителей, воспитанная на сюжетном театре, остро реагирует на некоторые непривычные для нее эпизоды.

ШО «Федру» предполагается привезти в Киев?
 — Да, возможно уже в октябре. А во второй вечер я все же хотел бы показать и свой последний харьковский спектакль «Ромео & Джульетту». Он, кстати, приглашен закрывать фестиваль «Балтийский дом».

ШО А свою судьбу ты сегодня как­то связываешь с Украиной?
 — Я полтора года прожил на Западе — в Швейцарии и Германии. У меня есть в Европе контракты на новые постановки. Но я хотел бы какое­то время поработать и на родине. Сделать большой реалистический спектакль в Киеве. С хорошими артистами, в классическом стиле. Я в последние годы работал в эстетике визуального театра, но сейчас мечтаю поработать со словом. На Западе мне это сложно сделать, я не понимаю язык. Так что это проект для Украины. Где и когда он может осуществиться — вопрос пока, увы, открытый.

Живем в театре имени СССР

ШО Что же мешает этим планам?
 — Ну, скажем, то, что Богдан Ступка от меня прячется. Это меня настораживает. Он может избегать меня как артист, но он не вправе вести себя подобным образом, будучи художественным руководителем Национального театра. Он представляет главную сцену Украины, а я являюсь одним из лидеров украинского театра. Это может кому¬то не нравиться, но это факт. Если режиссер, который имеет фестивальные призы, премию ЮНЕСКО, постановки в крупнейших театрах Европы, звонит худруку Национального театра, чтобы пообщаться, поговорить о тенденциях и планах, а он, услышав мой голос, бросает трубку, то это нечестно не только по отношению ко мне и моему поколению, но и к культуре. Что же получается: он узурпировал власть, взял театр в долгосрочное пользование? Как олигархи, захватившие заводы. И теперь я должен ждать, пока он соизволит разрешить мне что­то здесь поставить? Никто не спорит: Ступка замечательный артист. Но худрук ведущего театра страны не должен руководствоваться в своей политике субъективным вкусом. Тем более — результаты этой политики, на мой взгляд, не очень убедительны.
Посмотрите, кто ставил в театре им. Франко последние годы? А что, кроме этих четырех­пяти человек, никого в Украине нет? И пусть существует эдакая резервация? Потому я считаю, что или Ступке следует поменять манеру поведения, или общественность должна ставить вопрос о его несоответствии должности художественного руководителя. Если тренер футбольный так долго руководит клубом, который не имеет никаких заметных побед, призов не завоевывает, на турниры (фестивали) престижные не приглашается, то таких тренеров меняют. Эстетика этого театра остановилась. Богдан Сильвестрович снимается у хороших кинорежиссеров и мечтает о Голливуде. Но думает ли он о том, что зритель этих фильмов вряд ли придет на вялотекущую, разжеванную, пресную, пафосную украинскую драму? На этот обман? Наши политики надувают щеки, мол, все хорошо, а в принципе у нас тотальный кризис. Думаю, на фронтонах зданий, где играют украинские труппы, пора честно написать «Театр имени СССР». У нас бесконечно разглагольствуют о любви к Украине, верности традициям и духовности нации, сами не веря в это патетическое вранье. Типичный Советский Союз. Где говорили одно, а думали другое. В чем отличие тех же немцев от нас? Там тебе честно говорят: «Работы нет. Будет через два года». Там не обманывают.

ШО Тебе легче бы было, если бы Ступка сказал: «Нет работы».
 — Это, по крайней мере, честнее, чем бросать трубку. Выслушать и ответить: «Нет, нашему театру ты, твой стиль, почерк, художественная позиция неинтересны. Ты работать здесь, пока я худрук, не будешь». Я могу после этого апеллировать к общественности, делать заявления, но вынужден с этим мнением считаться. Хотя бы тот срок, на который у него предусмотрен контракт. Но ведь и этого мы не знаем. Так сколько придется ждать — пять, десять, пятнадцать лет? А я ведь нахожусь на самом пике и могу именно сейчас максимальную пользу принести и себе, и стране, и искусству. Надо давать приоритет лучшим. И молодым. Чтобы в театре возникла борьба, соревнование. Варево нужно. Тогда возникает движение. А пока у нас все вокруг зацементировали, уселись сверху и охают: «Зміни нема». И не будет, если работать не дают даже тем, кто имеет опыт и силы.

Беседовал Василь ЛЬЕ
Фото из архива автора
Официальный сайт Андрея Жолдака:
www.zholdak.relc.com

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 33366 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode