шо нового

Поезд из Сараево
20:44/27.02.2011

Через 80 лет после публикации книги «Поездка в Россию. 1925» мы смогли, наконец, узнать, что думал об этой загадочной земле умный и наблюдательный хорватский писатель Мирослав Крлежа. Его путевые заметки под названием «Поездка в СССР. 1925» вышли в московском издательстве «Гелиос»

Цитаты для зачина

«Китаец: О сербах я уже слышал. У них славная артиллерия. И еще у них есть один скульптор, который, как Джотто, до шестнадцати лет был пастухом. Так вы, мистер, происходите из Сербии? Это талантливая страна.
Крлежа: Нет! Я не из Сербии. Я из Хорватии. Вернее, я из Сербо–Хорватии. Или из Хорвато–Сербии. Собственно, из государства СХС (я нарочно не упомянул словенцев, а то, если добавить еще одно «С», китаец окончательно запутается в лабиринтах проблем нашего государственного творчества). Я из Сербо–Кроации. Из Кроато–Сербии.
Китаец: Так вы не из Югославии?»
Мирослав Крлежа «Поездка в Россию. 1925»

«Хорватский писатель Мирослав Крлежа как–то взмолился: «Боже, упаси нас от хорватской культуры и сербского героизма!» Бог не расслышал Крлежу».
Игорь Померанцев «Югославская рапсодия»

Гипотеза

Возможно, 90 лет назад в один и тот же день в Станиславе в кафе сидели три австрийcких офицера. Они не знали друг друга и даже сидели за разными столиками. Но что–то их объединяло. Один из них — Людвиг Витгенштейн — купил недавно у букиниста сочинение графа Льва Толстого, и эта книга перевернет всю его жизнь.
Второй — Франц Верфель — напишет книгу «Сорок дней Муса–Дага» и станет национальным героем Армении.
Третий — Мирослав Крлежа — уже тогда думал о своей пьесе «Галиция».
Через месяц–другой фронт взорвется Брусиловским прорывом. О бегстве австрийцев в районе Делятина Крлежа вспомнит в 1925 году, приехав в СССР.

Великий европеец

Этот человек прожил длинную и непростую жизнь, дважды сидел в тюрьме при усташах (выжил), дважды выдвигался на Нобелевскую премию (не получил), был личным другом Тито (это непросто), ссорился с Джиласом. Его собрание сочинений составляет 50 томов, энциклопедия «Крлежиана» — три тома. Человек–эпоха. Что–то было переведено на русский. Примерное представление о творчестве Крлежи русскоязычный читатель получил. Представления о масштабе личности у нас, увы, не было. Жаль. Хотя ведь не поздно. Самое время начинать. Тем более, что он актуален как никогда. Достаточно почитать «Поездку в Россию. 1925».
Книгу эту я проглотил за ночь. К трем часам утра начал перечитывать некоторые главы. К пяти утра захотелось пару глав процитировать в этой статье. В шесть утра прочел рецензию на эту книгу Льва Аннинского. Он тоже не удержался и цитировал, цитировал… Но как же не цитировать такого человека, такого умницу!

Волки и овцы

Крлежа едет по Европе. Останавливается в Вене, в Берлине. Рассуждает об искусстве, о политике, о Хорватии. Все метко, иронично, но, в общем, в рамках традиционной публицистики. Автор спокоен, рассудителен. Иногда он огорчается, негодует. Но в целом книга идет по накатанной колее. И вдруг Крлежа въезжает в Россию. И начинается театр абсурда. Выражаясь современным языком, у автора «рвет крышу». Темп повествования резко меняется. Начинается, пожалуй, самое интересное.
Крлежу везут в Вологду, на деревообрабатывающий завод имени Степана Халтурина. Писатель пребывает в обществе немецкого капиталиста (социалиста по убеждениям) и красного директора. В программе визита — приглашение на обед к сыну бывшего владельца фабрики, которого уплотнили с семьей в комнату на втором этаже ветхого двухэтажного дома.
Сын теперь бухгалтер, особняк отдали под детский сад, объяснили иностранному гостю. Отняли все. Но почему–то оставили дворецкого Кузьму. Кузьма ест курицу и одновременно прислуживает за столом.
Подают кулебяку с мясом и яйцами, ароматные грибные соусы, дичь с подливами и, конечно же, водку. Бывший наследник фабрики, а ныне красный бухгалтер «имел мечтательный взгляд недоумка. У него был мягкий приятный тенор, какой часто бывает у неврастеников». Младший брат бухгалтера Алеша — «дегенерат с сильно выступающей челюстью». Инженер Евгений Бертельсон — «сбитый с толку поверхностным эстетским восприятием культуры через беллетристику, он, подобно многим русским интеллигентам, и хождение в народ воспринял с чисто внешней и приукрашенной стороны. Естественно, в нем сидел панический ужас перед революцией…»
Все продолжают накачиваться водкой. Момент истины приближается. Беседуют о волках. Да–да, о волках. Вот недавно по городу пробежала стая и покусала семерых человек в церкви. А не нападут ли на вас волки на обратном пути? Похоже, что нет. Зима все–таки теплая.
Подвыпивший писатель бросает взор на хозяйку. «Анна Игнатьевна была дама лет тридцати, обладательница охриплого простуженного альта и дорогих старинных украшений. Это была красивая женщина с рябоватой кожей. Необузданный темперамент». И так далее, и тому подобное. Развязка близится.
Анна Игнатьевна внезапно произносит бурный монолог. Обращен он к красному директору. «Я погибла. Со мной все кончено. Мы опустились до уровня скотины. Мне нет дела до всего человечества.
Я не думаю обо всем человечестве. У вас всегда наготове многозначительные фразы. Вы только говорите, говорите, говорите, забрасываете нас словами, а все это ложь! Проституток с улицы вы прогнали,
а всю Россию превратили в бордель! Все женщины ваши, как при татарах! Ха–ха–ха! И вы еще говорите о человечестве. Как будто я не знаю, что это за человечество».
Когда Крлежа через 40 лет снова приедет в СССР, он наверняка поинтересуется судьбой Анны Игнатьевны. Его успокоят. Незаконно репрессирована, но, безусловно, полностью реабилитирована.
МОПР и трамвай

Зима 25–го года. Москва. Кругом висят траурные флаги. Умер товарищ  Нариманов. Тихо падает снег. Крлежа заходит в трамвай, его провожает бывший царский адмирал, у которого он провел вечер. Адмирал — агент ГПУ, лгун и сволочь. Так вот, заходят они с адмиралом–стукачом в трамвай и видят, как юная якобинка клеит на стекло марки МОПРа. «Не клейте, — кричит кондуктор. — Это не положено!» — «Мы знаем, что положено, и что не положено, — отвечают кондуктору». Кондуктор останавливает трамвай и зовет милиционера. Милиционер в замешательстве: с одной стороны, нельзя клеить на стекло, а с другой — это же Международная Организация Помощи Рабочим. Ну как же рабочим не помочь?
Все вовлечены в дискуссию: Крлежа, якобинки, кондуктор, милиционер, адмирал–стукач. Трамвай стоит, и еще двадцать трамваев за ним стоят. Тихо падает снег. Югослав смотрит в окно и видит демонстрацию слепых. Идет толпа слепых: старых, молодых, женщин, мужчин. Все слепые. Над толпой плакат: «Уважайте труд слепых».
И в заключение, чтобы придать своей книге окончательно абсурдистскую форму, Крлежа пишет главу об идеях Ленина, которые, естественно, живут и побеждают. Дальше ехать некуда. Поезд прибыл на конечную станцию. 
Напрашиваются два вывода. Вывод первый: книга навсегда запрещена к изданию в СССР. Вывод второй: Крлежа — гений.
А поезд европейской культуры, ушедший из Сараево в 1914 году, похоже, туда и вернулся. Эмир Кустурица называет словенцев «австрийскими прихвостнями». Славой Жижeк возмущается и пишет свои «Тринадцать опытов о Ленине». А мы пьем кофе в Станиславе. И чувствуем себя вполне неплохо. Ведь не зря Крлежа утверждал, что «Станислав очень Любляны напоминает». А почему бы и нет?

Текст: Михаил Пиевский

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 26807 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode