шо нового

В ожидании Годо
20:22/27.02.2011

Сон в ногу

Мне приснился страшный сон. По пустому зданию аэропорта за мной гонялся великий ирландский драматург, нобелевский лауреат и французский подданный Самюэль Беккет. Он был зачем–то сильно похож на Зиновия Гердта, но я точно знала, что это Беккет. Маленький, кривоногий и хромой Гердт подпрыгивал, корчил жуткие рожи и пытался схватить меня за шиворот. В аэропорту не было дверей, окон, людей, самолетов… Там не было никого, кроме нас, и я упорно не хотела знакомиться.
Такой сон мог надуть только Саша Соколов со своей «Палисандрией». Замечательный писатель, написавший много книг, и обе хорошие. А третью я не люблю. Но фрагмент из нее, в котором главный герой, внук Берии Палисандр, беседует с ирландским драматургом за бутылкой «Джона Уокера», помню наизусть. Беккет напился и разоткровенничался: «Мой «Годо» никуда не годится. Он поступает бестактно. Некрасиво. Я устал от того, что Годо не приходит, а зритель и персонажи наивно верят, что он придет. Я устал ждать его вместе с ними…» Я, видимо, тоже устала.
Кажется, именно театральный критик когда–то обогатил лондонский радиоэфир словом «фак». Наверное, у него, театрального критика, вдруг закончились обычные слова. А театральный критик — такое существо, что выкрутится, даже если обычные слова заканчиваются. Я это, собственно, к чему? А к тому, леди и джентльмены, что театральный сезон в Киеве завершен. Мы все обогатились. И нужно что–то по этому поводу сказать. Словами. А слова в голову лезут одни и те же, одни и те же. Прям не знаю, как выкрутиться…
На самом деле, выкрутиться можно легко, потому что к нам привозили «Отелло» Эймунтаса Някрошюса. А привоз Някрошюса оправдывает не только существование театрального сезона в Киеве, Лондоне и Копенгагене, но и существование театра как такового. Ныне, присно и во веки веков.

Ужасные, великие, наши…

Нет, безусловно, мы тоже кое–что родили за истекший период, поскольку периодически можем это делать. Вспомнился английский анекдот. Эсквайр задумчиво смотрит в густой туманный лондонский пейзаж за окном и обращается к дворецкому: «Сегодня смог, Джон…» — «Поздравляю, сэр».
Да, нам есть, с чем себя поздравить. Мы кое–что смогли. Но после приезда Някрошюса хочется поздравить капиталистическое государство Литву, открыть туда визу и просто погулять вокруг театра «Мено Фортас». Просто погулять, выпить кофе, взгрустнуть о Родине, где смог. И сегодня, и вчера, и позавчера, и завтра. Ныне, присно и во веки веков. Как там у Мамонова: «Лег спать… Приснилась Прибалтика…»
Только не надо всех пугать. Во–первых, у нас был Лесь Курбас. Великий, между прочим, режиссер. Во–вторых, у нас очень много театров. Великих, между прочим, и ужасных. В–третьих, у нас есть Жолдак. Ужасный и ужасный. В–четвертых, Богдан Сильвестрович Ступка. Великий и великий. Который смог. Стать не только министром культуры, художественным руководителем великого театра, но и кинозвездой. В–пятых, у нас есть Юрий Одинокий, одинокого спектакля которого достаточно, чтобы держать кошмарный репертуар в каком–нибудь великом театре. В–шестых, есть Виталий Линецкий. О котором никто никогда не скажет, что он великий, кроме меня. В–седьмых, у нас, во–первых, нет Курбаса, потому что он давно умер, во–вторых, Жолдака, потому что его выгнали за оскорбление украинской цноты и духовности (Андрей Валерьевич ранил нашу духовность в самое сердце своими «Ромео и Джульеттой» и теперь гадит в Берлине, Швейцарии и Москве), в–третьих, Ступки, потому что он все время на съемках, театром интересуется вяло и мечтает получить «Оскар». В–четвертых, Линецкого изящно прокатили на «Пекторали» и сверхинтеллигентно — на международном фестивале моноспектаклей в Киеве. Взяли и не включили в программу «Записки сумасшедшего» (режиссер Марк Нестантинер, театральный Центр Леся Курбаса). Причем свои же и не включили. Видимо, мы очень скромная нация. Мы не любим хвастаться. Самое лучшее мы прячем так далеко, что со временем забываем, куда спрятали. А потом искренне удивляемся, чего это ни зги не видать, и только колокольчик однозвучный утомительно гремит. Леся Украинка, дзынь–дзынь, Тарас Шевченко, дилинь–дилинь, Богдан Хмельницкий, блям–блям.
Мир нас не видит и не слышит
Современный украинский театр все больше смахивает на человека, страдающего аутизмом. Достаточно посетить несколько репертуарных спектаклей прославленных коллективов, чтобы понять, как мы безнадежно отстали, как сильно нас отрезало от прогрессивного человечества. Как глубоко мы ушли внутрь себя. При том, что внутри у нас уже давно нет ничего интересного. Внутри себя мы все давно измусолили, истерзали, излазили и питаемся в основном собственными отходами. Но нам все равно интересно. Мы замерли в ожидании. А наш Годо не идет. И пока мы ждем, мир нас не видит и не слышит. Не приглашает на фестивали, не берет на гастроли…
«Я приехал к Ледовитому океану, — жаловался пьяный Беккет внуку Берии, — на край всего, чтобы дописать «Годо» до того момента, когда он все–таки соблаговолит прийти. Вообразите: быстро входит Годо, медленно доедая яблоко. Каково?» — «Задумка сама по себе недурная, — согласился Палисандр. — Только не лучше ль наоборот: входит медленно — ибо с чего ему торопиться, — а доедает стремглав, ибо голоден» — «Лучше, — сказал Самюэль. — Много лучше. Я переделаю. Обещаю».
И не обещай. Нас не переделаешь. Мы по–прежнему в соцреализме. Более сытном, но от этого еще более отвратительном. Красивый миф ушел, жлобы — нет. Нынешнее театральное руководство в своей массе напоминает мне политбюро. Особенно когда отмечает судьбоносные для мистецтва годовщины. Те, кто руководят руководством, не напоминают никого. «Соцреализм, — написал как–то Олег Даль, — определение, не имеющее никакого определения. Ну что ж, мразь чиновничья, поглядим, что останется от вас и что от меня». От них ничего не осталось. От него тоже. В редких газетных публикациях об артисте пишут, что он много пил и умер, захлебнувшись собственной рвотой.
Никогда не надо думать, что от тебя что–то останется. Особенно когда вас так много. Театров. Режиссеров. Актеров. Очень–очень много. А будет еще больше, поскольку в театральный институт перманентная очередь. Я вот только не пойму, почему артисты все время жалуются, что денег нет. Знали ведь, куда шли. Знали ведь, что денег не дадут. Знали ведь, что их нет. Денег. Что их негде взять. И что если все время думать и говорить, что их нет, их никогда не будет. Что страна последнюю краюху отдает на превращение бывшей убогой союзной республики в современное европейское казино. Места в городе практически не осталось, лишнюю гостиницу приткнуть некуда, ресторанчик японский... До искусства ли в такое стремное время? До театра? До жиру ли? А может, не все сразу? Доберемся и до искусства. Повысим зарплаты, вернем Жолдака, прекратим прием в театральные вузы. На время. Пусть вначале мову выучат. И появятся пахотные земли, заколосятся нивы, зацветут сады, зазеленеют кручи, уйдет на пенсию Поплавский, окончательно распадется группа «ВИА Гра»… «Мы еще пошумим, дуб Яков!» — говорил опасный антисоветский шпион в повести Гайдара «Судьба барабанщика».

Кстати, о дубах

В репертуаре одного киевского увенчанного коллектива по сей день висит спектакль «Деревья умирают стоя». Его еще смотрела моя мама, беременная мной. Как однако долго умирают наши деревья… Спектакль, естественно, реанимировали, освежили, он продолжает умирать… И я думаю, при такой удивительной стойкости его увидят мои внуки и правнуки. Ну, внуки, я надеюсь, не увидят, потому что я им не дам. А вот внуки внуков — вполне. Театр центральный, город красивый, зеленый, деревьев много, гулять приятно, название своеобразное. К тому времени лексика окончательно поменяется и ходить на представление с таким названием будет престижно, как сегодня коллекционировать буденовки, медные подстаканники и портреты Ленина в октябре.
Это все лондонский критик и Саша Соколов! «Если идти до конца, — сказал Палисандр Беккету, — то Годо не дано возникать ни быстро, ни медленно, так как он может возникнуть одним–единственным образом. Набросайте–ка: «снисходительно входит Годо». — «Снисходительно! — закричал Самюэль на всю ресторацию. — Снисходительно!»

и о деньгах

Да, нужно быть снисходительнее. К комитету по духовности… К Министерству культуры и туризма… К центральным театрам, шрамами покрытым, славою увитым, только не убитым, являющимся визитной карточкой театральной столицы и имеющим такой чудовищный репертуар, что в них можно ходить только по приговору суда. К слову, один из них не так давно приговором суда был оправдан, и в него ходят. Сохранилась у нас еще удивительная категория населения, живущая с горном в сердце, с товарищем совестью, товарищем памятью, товарищем моральным долгом… С кем она только не живет, эта категория, кроме чувства прекрасного. И в театр идет так, будто по тревоге поднимается. Надо пойти! Надо пойти! Я же культурный человек! И культурный человек поднимается, и идет, и снова бой такой, что пулям тесно. Ты только не взорвись на полдороги, товарищ Сердце! Что поразительно, «товарищ Сердце» не только полдороги выдерживает, но и всю дорогу, и жует бутерброд в антракте, и досиживает до финала. И нет в моей душе снисхождения к этим товарищам!
Как снисходительно отнестись к тому, что в прекрасный центр «Дах» вход бесплатный, а на какую–то привозную муру про жену и любовника билеты по 100 долларов? Что приличный репертуарный киевский театр находится на выселках и похож на советскую уродливую постройку, и гримерки там махонькие, словно для кротов, как и зарплаты? Что в Центре Леся Курбаса, где происходит живая жизнь, небольшой, неудобный зал с деревянными скамейками и вместо афиши листочек А3, который вывешивается на стену Центра прямо перед спектаклем. Потому что афиша стоит денег, а где ж их взять? Где взять денег, чтобы показать Линецкого в Москве. При том, что Москва вовсе не против. Она готова нас принять, но оплачивать наши гастроли не хочет. И правильно делает. У нас же незалежнисть. В том числе культурная. Так об чем разговор? А об том, что почему–то все вечно в деньги упирается... И почему–то до сих пор нет закона о меценатстве... «Піонеры! Душить жадних підарасів будьте готові!» — призывал пророк Мыкола в «Павлике Морозове» имени Леся Подервянского. И почему–то до сих пор не поставили «Павлика Морозова»...
Потому и не поставили, что никто не готов. В нашем театральном осередке совершенно перевелась молодая резвая шпана. Здоровые и злые маргиналы, агрессивные бомбисты, способные взорвать этот унылый патриархальный ништяк. Иногда мне кажется, что окончательная и бесповортная гибель украинского театра — единственный путь к спасению. Когда все умрет, можно будет начать с чистого листа.

Кто умрет первым

Первыми умрут толстые. И не потому, что много едят.  А потому, что они толстые. И их сразу съедят. Я очень надеюсь, что первой умрет украинская театральная премия «Киевская пектораль». И не потому, что она не нужна. А потому, что она нечестная. Это ветхое порно, в котором очень мало эротики, очень сильно обнажает. Все наши язвы, куда хочется вложить все наши персты и немедленно разбередить: «Как они могли? Как они могли?» Насколько я знаю, пока это единственная масштабная премия в Украине, охватывающая лишь Киев. А значит, будь ты хоть трижды Станиславский и дважды Немирович–Данченко, но если живешь в Горловке, не дадут тебе цяцю, не дадут. Кто сегодня из киевских театралов знает фамилии черкасских или днепропетровских режиссеров и их спектакли, лица харьковских и донецких актеров, кому они интересны, зачем они нужны? А ведь не все из них попали в свою профессию случайно. До каких пор наше общество некрофилов будет пугать Восток и Запад портретами Ивана Франко, в упор не замечая тех, кто еще не умер. Я немножко в курсе, как выглядят киевские артисты и режиссеры, отдавшие жизнь театру и продолжающие ее отдавать. Неважно они выглядят. Мягко говоря. Но я совершенно не представляю человека, отдавшегося театру где–нибудь в Черновцах. И даже не хочу этого делать.

Месть подсознания

Когда в годы своей мятежной юности я самовыражалась в одной из киевских театральных студий, режиссер, выведенный из себя моей спесью и самолюбованием, вдруг зарычал: «Ты думаешь, актриса — это обязательно цветы в машину, дорогие подарки, толпы поклонников и фотографии на обложках модных журналов?! Нет, это не обязательно! Это крайне редко! Зато очень часто — это убогий захолустный театр, неотапливаемые гостиницы с кипятильником, гвоздями вместо шкафа и вот такими тараканами, похотливый алкоголик–режиссер, раскисшие дороги, фуфайка и резиновые сапоги!» Я испугалась и пошла на филфак. Поэтому теперь мне снится Беккет. Так сказать, месть подсознания.
К дьяволу Годо с его яблоком! У нас есть великолепный особняк 19 века, он же антрепризный театр «Сузір'я», с приятным репертуаром и времяпрепровождением, трогательный и талантливый Театр марионеток, креативное «Ателье 16», Дмитрий Богомазов, пробивший свою «Вільну сцену», «Ромео и Джульетта» Алексея Лисовца в театре на выселках, Малахов на Подоле, который время от времени священнодействует. И пусть мы выгнали Жолдака из Харькова (я не об этом), но туда немедленно выехал Одинокий и сделал такого «Ревизора», что все просто… Как бы так выразиться, чтоб не потрафить лондонскому эфиру. В конце концов, у нас есть Петро Панчук. Гениальный актер, играющий на подтанцовках у самого Олега Скрипки. А Линецкому недавно дали премию… Как самому востребованному артисту кино. Виталий Борисович был тронут до глубины души, поскольку за последний год сыграл всего в одном фильме.

Някрошюс и анализ солнечного зайчика

Современные психологи утверждают, что в любой неприятной ситуации нужно искать позитив. Маэстро, урежьте марш! Третий год подряд к нам привозят Эймунтаса Някрошюса. После «Вишневого сада» с Людмилой Максаковой, Женей Мироновым и Алексеем Петренко, «Гамлета» и «Макбета» нам, наконец, показали «Отелло». Чистый шедевр. Во всяком случае, я так считаю. «А если я что–нибудь говорю, — говорил Хармс, — значит, это правильно».
Пожилой, молчаливый Някрошюс с жестким тевтонским лицом сектанта–мученика — один из немногих, кто еще при жизни имеет официальный статус гения и, пожалуй, единственный, для кого этот статус ничего не значит. Сегодня он является национальным достоянием маленькой скучной Литвы, возглавляет театр «Мено Фортас» и якобы собирает аншлаги по всему миру. У нас на него аншлагов нет. Хотя зрителей много. Часть из них уходит прямо посреди спектакля (Някрошюс ставит длинно), часть засыпает, просыпается, смотрит на часы, делает умное напряженное лицо…
О Някрошюсе писать трудно. Все равно, что солнечный зайчик анализировать. Или дождь. Я не физик. Я заканчивала филфак, и мне не хватает образования. В отличие от большинства своих коллег Някрошюс работает с энергиями, а не с идеями и образами. Поэтому его смотришь туловищем, а не мозгом, эфирным, зефирным и ментальным телом, а не умом и сообразительностью. Настроившись на правильную частоту и отключив мозг с мыслями, можно поймать волну. А потом наложить на нее свою. По–моему, в физике это называется интерференцией. На самом деле, при всей кажущейся сложности, Някрошюса нетрудно разложить на составляющие концепта, обнаружить в нем скрытую, явную и бьющую наотмашь символику, пластическое страдание, ткань формы... Все то, что так любят критики. Но я прекрасно понимаю, почему он не преподает, не ведет мастер–классы, мало разговаривает. Даже со своими артистами… То, что он делает, плохо вербализируется. Во всех своих экзерсисах Някрошюс пытается постичь животную природу человека. Поэтому в его постановках так много первобытного — огня, воды, утробных звуков, удивительно красивых и диких движений, дивных, но страшных плясок. Он, конечно, не ставит Шекспира. Он им пользуется. Някрошюсу интересен не столько человек разумный, сколько человек стихийный. И все неприятности с его героями происходят именно тогда, когда они начинают думать.
Героический мавр слишком долго и утомительно размышлял, связываться ему с Дездемоной или нет. Рефлексирующего негра–комплексатика убил вовсе не тщеславный подонок Яго и придуманная им сплетня, а мысль о невозможности счастья. Хотя счастье расположилось под самым носом. Тоненькое, почти прозрачное, нежное, юное и соблазнительное. Стихия в чистом виде. Прекрасная дочь венецианского дожа ни единого мига не думала, зачем ей любить угрюмого чернокожего солдафона. Она просто хотела его. В этой девочке–женщине, воплотившей вселенскую гармонию, верх и низ были так поразительно равновесны, что ее оставалось только задушить в припадке трезвого рассудка. После смерти он украсит ее цветочными горшками: часть расставит между ног, часть у головы. И превратится в зверя.

Жолдак — мучитель мышей

Из тысячелетия в тысячелетие мы упорно боремся со своими животными страстями и энергиями, чтим и блюдем цивилизацию, холим и лелеем культурные предрассудки, обожаем свои мысли… Мы ими все время что–то размышляем, вычисляем и подсчитываем. Мы давно уже превратились в один сплошной калькулятор: и в голове, и между ног. И если человечество что–нибудь когда–нибудь угробит, это будет отнюдь не техногенная катастрофа, а привычка думать. «Я е...ал ваш калькулейтор!» — лаконично высказался однажды Эдичка Лимонов. Высказался, а потом начал думать и перестал писать о любви.
А наш Жолдак поставил в ихней Москве «Федру» с Машей Мироновой. За свою «Венецию», которую некоторые успели посмотреть в Киеве в июне прошлого года, он получил премию «ЮНЕСКО», потряс Берлин «Ромео и Джульеттой», где главные герои сидели на унитазах и обмазывали друг друга экскрементами (вот бы Андрею Валерьевичу поработать с Владимиром Сорокиным), порадовал Швейцарию стринберговскими «Играми снов». Теперь явил миру Федру, живущую в психбольнице «Золотой колос».
Говорят, он очень изменился. Подобрел, перестал относиться к артистам как к пустым барабанам, стал более внятным и менее концептуальным. Ну, насчет «подобрел», я сильно сомневаюсь. Не такое у него воспитание… В «Федре» он мучает мышей, подведя к их лапкам проводки, а Маша Миронова орет нечеловеческим голосом и во время работы даже хотела разорвать контракт. Тем не менее, о Жолдаке снимают передачи на российском телевидении, много пишет московская пресса, его сдержанно, но уважительно хвалят, не забыв упомянуть, что режиссер–экспериментатор изгнан из Украины и за что изгнан.

Пробуждение

…Палисандр с Беккетом «добили надменного «Уокера», расплатились визитными карточками и вышли в норвежскую ночь — ночь Ибсена, Гамсуна, Грига, ночь Олафа Пятого и Шестого». А мы с Беккетом были одни в пустом здании аэропорта. Во сне он меня таки догнал. Схватил за шиворот и зверски заржал. «Пошел вон, Беккет! — заверещала я. — Ты родился в 1906 году. Ты старый вонючий козел! Ты никому не нужен! Про тебя все забыли! Твоих пьес никто не читает, их никто не ставит. Ты вообще умер!» — «А я не Беккет, — улыбнулся великий ирландский драматург, нобелевский лауреат и французский подданный. — Я Евгений Ваганович Петросян».

Текст: Юлия Пятецкая

рейтинг:
3.7
Средняя: 3.7 (3 голосов)
(3)
Количество просмотров: 37174 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Гость
  • e-mail: grunvaldi@yandex.ru

Спасибо большое. Есть о чем задуматься.

опубликовано: 05:38/26.01.2013
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode