шо нового

Владимир Рафеенко. Боль и совесть Донбасса
23:16/08.09.2017

Владимир Рафеенко рассказал «ШО» о своем новом романе «Долгота дней». В частности о том, что баня может быть церковью, власть — унитазом, женщина — лучшим бойцом, писательство — лекарством, а вина — только индивидуальной, но никогда не коллективной.

беседовал: Юрий Володарский. фото: Катерина Лащикова, «2000». иллюстрация: Наталия Пастушенко

ШО Один из эпиграфов к роману — из Сократа: «Никто не желает зла». Если это верно, почему его так много?
— Классический ответ: зло это отсутствие добра. Зло — это когда кто-то не дал себе труда быть человеком. Человек никогда себе не соответствует, он всегда себе только предстоит. Мы двуприродные существа — и биологические, и онтологические. Людьми нас делает нечто невидимое и неосязаемое; оно называется совестью, честью, добротой, красотой. И зло возникает в тот момент, когда человек подчиняется биологическому потоку жизни. Совесть или там красота ему говорит: «Дружище, вот этого ты не делай». А он отмахивается и заявляет: «А мне так удобней».
Но в этой максиме Сократа есть и еще один нюанс. Никто не желает зла в том смысле, что человек не может руководствоваться злом. Это физически невозможно, потому что зла как вещи, как указателя, в мире нет. Изначальное стремление человека к добру превращает во зло неумение или нежелание видеть мир и себя в нем ясно. Так что зло, в каком-то смысле, есть искажение оптики человеческого глаза. В полном соответствии, кстати, с одной из замечательных сказок Андерсена. Злой тролль и его зеркало — вот, как ни странно, самая адекватная теория происхождения зла на земле.

ШО Другой эпиграф из Томаса Венцловы: «Национальность становится не делом происхождения, а вопросом свободного выбора». Что имеется в виду под национальностью? Это ведь явно не этническая принадлежность, не так ли? Именно поэтому украинец Сократ Гредис у тебя в романе по происхождению литовец?
— Да. Понятие национальности в европейской культуре достаточно новое, оно только-только начало формироваться, и мы еще не вполне осознаем его смысл. По моему глубочайшему убеждению, национальность — это вид самоопределения, и оно может быть только сознательным. Либо ты сам решаешь, кто ты есть, либо подчиняешься простым биологическим факторам.

ШО Нынешний роман, в отличие от двух предыдущих, жестко привязан к политической ситуации в Украине. Не опасаешься, что такая актуальность в долгосрочной перспективе может ему повредить?
— Не знаю, я об этом не думал. Мне кажется, что ангажированность в политическую и социальную ситуацию дана в романе настолько крупным планом, что со временем ракурс поменяется и люди будут воспринимать его иначе, чем сейчас. Ты уже говорил — вполне справедливо — о публицистичности этого текста, о смешении в нем разных жанров. Главное мое усилие связано с попыткой оправдать эпоху, простить ее и восполнить. А каждая эпоха по-своему больна и по-своему неблагополучна. В этом и залог долгого дыхания текста.

ШО Баня, где происходит действие первых частей романа, называется «Пятый Рим». Понятно, почему пятый — потому что четвертому не бывать, об этом прямо сказано. Но что за заведение такое? Духовный центр? Тайный храм? Место, где исчезают чужаки? Где отмываются грехи?
— В простом физиологическом смысле это место, где можно лишиться мыслей, при этом оставшись в сознании. Комната без окон, вода, пар, высокая температура — и ты там совсем голый, без социальных обязательств. Это церковь вне конфессии, она дает тебе возможность остаться наедине с самим собой. Найти самого себя, не утруждаясь верностью каким-либо догмам. Баня — это церковь последних дней.

ШО Лиза чем-то похожа на Орлеанскую Деву. Ты подразумевал такую параллель?
— Она у меня мыслилась прежде всего как Эсфирь, причем без конкретных национальных и исторических привязок. Это женщина, которая, несмотря на свое безумие, слабость, сиротство и нищету, рождена быть бойцом. Женщины, в отличие от мужчин, вообще безупречные бойцы. У мужчины всегда есть какая-то слабость, какая-то ахиллесова пята. У женщины ее нет.

ШО А вот эта символическая акция с Ганешей и томиком Кобзаря — не выросла ли она из любимого тобой и мной «Короля-рыбака» Терри Гиллиама? Спасение посредством ритуального, на первый взгляд, совершенно бессмысленного подвига?
— Да, конечно, Гиллиам тут тоже есть. Но изначально — Шекспир. Гамлета все считают безумным, и он сам играет в безумного. Он отказывается от разума, чтобы пройти некий путь. После встречи с тенью отца он вроде бы должен сразу взять в руки шпагу и всех поубивать. Почему он этого не делает? Потому что не хочет поступать в силу некой социальной предопределенности, в силу того, что он сын короля и включен в систему клановых законов, в том числе законов кровной мести. Он должен разобраться, пережить ситуацию как личность и тогда уже принять свое собственное решение, за которое потом сможет нести ответственность. Так же поступают и герои моего романа.

ШО В Z хотели присоединиться к России, а присоединились к СССР. Но ведь и нынешняя Россия ментально пытается присоединиться к СССР, разве нет?
— Да. Есть некий конструкт, который отрабатывается на всех уровнях российского социума. По существу это гражданская религия, при помощи которой в России пытаются освятить все творящиеся там безобразия. Такое пафосное сближение религиозных и национально-политических моментов самоидентификации может состояться только в ценностном пространстве близкого и понятного прошлого — в данном случае советского.

Гражданская религия вообще страшная штука. В какой-то момент жизни общества она может носить позитивный характер, способствовать созданию государственности — так, например, было в США. Но там не было сакрализации институтов власти, каковая сейчас стремительно происходит в России и, на мой взгляд, ведет к неизбежной катастрофе. Похожее взаимное проращивание друг в друга национально-реваншистских и метафизических контекстов происходило в Германии конца XIX — начала XX века, и мы все хорошо помним, к чему это в конце концов привело.

ШО Ты пишешь «Украина… вольно и невольно убивала своих же граждан — заложников русского мира, в этой войне просто хотевших выжить». Готов ли ты обсуждать степень вины Украины в донбасской войне? У нас принято считать, что Украина ни в чем не виновата, а вся ответственность лежит исключительно на России.
— Ты понимаешь, какая штука: вина не может быть общей, она может быть только индивидуальной. Лично я вообще не могу никого винить — ни живущих там, ни живущих здесь. Я могу винить только себя. И я чувствую свою вину в том, что произошло и продолжает происходить, это моя каждо­дневная боль.
Тем более говорить, что Украина виновата… Думаю, в том, что произошло, доля вины лежит на людях, которые принимали решения в те дни, в той ситуации. По сей день не понимаю, кто решил оставить Донецк, не защищать его. Хорошо помню момент, когда этих вот пацанов с битами и перекинувшихся на ту сторону милиционеров, всю эту шелупонь, которая заняла областную госадминистрацию, еще до прихода Гиркина можно было разогнать при помощи одного подразделения регулярной украинской армии.
Но одно я знаю точно: если бы Россия не прислала своих боевиков, не было бы всей этой войны и всей этой крови. Если кого и обвинять, то никак не наших беспомощных политических импотентов, которые не смогли принять правильного решения. Наверняка кроме слабости и отсутствия политической воли имелась масса объективных обстоятельств, обусловивших сдачу города. Я не знаю всех моментов той ситуации, а значит, не могу ясно ее видеть. Как не могу, кстати, понять, откуда у наших власть предержащих такая удивительная, достойная восхищения любовь к деньгам.
Тем не менее, как говорил Бродский, ворюга мне милей, чем кровопийца. Кровопийцы же в данном случае — это те, кто пришли на нашу землю с оружием в руках. Они и их кремлевские шефы, годами планировавшие эту войну и, в конце концов, инициировавшие конфликт, который теперь выглядит как гражданский. Изначально никаких предпосылок для него на Донбассе не было.

ШО Как ты относишься к своим землякам, ставшим на сторону самопровозглашенных республик? Они ведь говорят, что защищают свою землю.
— Господи, как мне их жаль! Я ведь жил в центре Донецка и видел своими глазами, как люди обходили пророссийские митинги десятой дорогой. Видел десятки автобусов с ростовскими номерами, всех этих привезенных людей, которые понятия не имели, где оказались, и просто приехали отработать свои деньги. Конечно, какой-то процент местных жителей все это поддержал, но невменяемые и малообразованные люди найдутся в любом нашем городе.
Я уже говорил, что если бы Польша ввела свои войска на Западную Украину, то там нашлась бы точно такая же пропольская вата, которая заявила бы, что с поляками лучше, что у нас общий культурный бэкграунд и все такое. А еще это эффект приспособленчества. Если бы мы восстановили контроль над Донбассом, большинство из тех, кто сейчас ратует за «русский мир» и кричат ура Путину, стали бы учить меня украинскому патриотизму.
Знаешь, чего мне тут не хватает? Мне не хватает абрикосов. Я в Донецке выходил из дому по весне, а у нас весь поселок из-за абрикосов белый. Они везде диким образом росли. От них воздух такой насыщенный, чуть горьковатый. И эта степь… эти родники… Я переезжал границу и знаю: в России этого нет. И в Киеве этого нет. Моя маленькая родина осталась там. И что, я буду обвинять эти абрикосы, что они не уехали вместе со мной? Мои абрикосы теперь тоже, получается, сепаратисты…

ШО Чем был обусловлен для тебя украинский выбор?
— Совестью. Понимаешь, когда все это начиналось, я уезжал практически в никуда. Ты же знаешь, у меня в Киеве не было никаких друзей; кроме тебя я здесь почти никого не знал. Нам с женой предлагали в Подмосковье дачу. Бесплатную, с евроремонтом, в двух остановках электричкой от Москвы. Помогли бы с работой — я как дважды лауреат Русской премии нашел бы себе какой-нибудь заработок.
Но реально я обо всем этом и подумать не мог! Для меня этот выбор был невозможен. И, пожалуй, не было тут никакого национализма, патриотизма или чего-то в этом же духе, ничего пафосного и монументального, а было одно только ощущение, как поступать следует, а как поступать ни в коем случае нельзя. Я вообще никогда не любил разговоров о патриотизме. Как всякая штука, обусловленная внешними факторами, он очень часто помогает людям оправдывать собственную пустоту. А власти — манипулировать сознанием народа.

ШО Образ «свиного змея», которого необходимо уничтожить, у тебя как раз завязан на власть, на чиновников, на олигархов. Получается, это некая внешняя сила — вот расправимся с ней и заживем?
— Это двоякая сила. С одной стороны, власть, как всякий гад, созданный Богом, необходима, человеческое общество нуждается в органах управления. С другой стороны, она чревата быстрым освинячиванием людей в том случае, если они всецело отдают бразды правления власти, позволяют ей поверить в собственную святость и сами себя уверяют в том, что власть «лучше знает, как надо жить». На самом деле, что такое власть? Это просто такой унитаз, который должен хорошо работать. Если он не работает, его надо чинить, а если починить нельзя, его надо выкидывать и ставить другой. Иное отношение к власти свидетельствует о нашей трусости, о нашем нежелании брать ответственность на себя.

ШО Ты вроде бы говорил, что предлагал «Долготу дней» для публикации в российских толстых журналах.
— Ко мне обратился главный редактор «Знамени» Сергей Иванович Чупринин. Я отправил ему рукопись. Он ее прочитал и ответил, что в России этот текст опубликовать невозможно, но вот если сделать некоторые правки… Через двоеточие шел перечень необходимых, по его мнению, правок. Фактически дело сводилось к тому, что я должен был написать, будто это Украина напала на Россию, а не наоборот. Я очень уважаю Сергея Ивановича, поэтому вежливо его поблагодарил, но даже спьяну у меня не могла закрасться мысль сделать то, что он предлагал.

ШО «Долгота дней», наверное, самая личная твоя книга. Это некий акт самоидентификации или даже манифест, не так ли?
— Я лечился этим текстом. Представь, как это — остаться без всего: без дома, без своей квартиры, без работы, без родного города. Я вообще-то по натуре домосед, редко выезжал за пределы Донецка, а тут вдруг такое. Причем боль проявлялась не сразу. Тут как с раной: сначала у тебя шок, потом он постепенно отходит, и боль становится все сильней. И ведь болит душа, в нее зеленки не нальешь, антибиотиками не вылечишь. Роман был единственным способом как-то унять эту боль.

ШО Подзаголовок гласит, что «Долгота дней» — это «городская баллада». В определении баллады говорится о трагической неразрешимости представленного в ней конфликта. По существу, это роман о том, как при помощи литературы разрешить то, что не имеет решения в реальности, верно?
— Ты абсолютно прав. Это сказка по гоголевскому типу. Я не знаю, как решить проблемы, которые в результате решаются в моем романе. Я не знаю, как простить себе и эпохе ту боль, в которой я сейчас живу. Я не знаю, что будет дальше с нашей страной. Но в романе эпоха прощена, люди примирились, Украина существует. Это как бы преодоление действительности во славу идеальности. Во славу совести, чести, красоты, надежды. В конце концов, во славу любви.

«ШО» о собеседнике
Владимир Рафеенко родился в 1969 году в Донецке. Окончил Донецкий национальный университет, факультет русской филологии и культурологии. Печатается с 1992‑го, первую книгу выпустил в 1998‑м. Автор семи романов и трех сборников стихотворений. Дважды лауреат «Русской премии» в номинации «Крупная проза» — за романы «Московский дивертисмент» (2010 год, второе место) и «Демон Декарта» (2012 год, первое место). В 2014‑м вынужден был переехать с семьей из Донецка в Киев. Весной 2017 года новый роман Рафеенко «Долгота дней» одновременно вышел в оригинале в харьковском издательстве «Фабула» и в украинском переводе Марианны Кияновской под названием «Довгі часи» во львовском «Видавництві Старого Лева».

рейтинг:
5
Средняя: 5 (1 голос)
(1)
Количество просмотров: 1610 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode