шо нового

Реальность атакует
19:53/14.11.2016

текст: Юрий Володарский

«По-моему, придумывать персонажей для лучшего понимания исторических фактов — все равно что подделывать доказательства», — утверждает Лоран Бине в книге со странным на первый взгляд названием HHhH. Высказывание частное — истовый документалист Бине полемизирует с несимпатичным ему Джонатаном Литтеллом, автором нашумевших «Благоволительниц», но обобщение так и напрашивается. Мол, зачем нужны выдуманные истории, если на свете полным-полно настоящих?
Я вот к чему: из десяти книг нынешнего Дозора четыре — нон-фикшн.
Такого, кажется, еще не бывало. Ну, проберется порой в почитаемое (и почитываемое) вашим покорным дозорным царство художественного вымысла один-другой варяжский гость — то байопик, то мемуары, то сборник эссе. Но так чтобы сразу четыре, извините, не припомню.
Есть соблазн увидеть в этом тенденцию. Тем более что не увидеть ее довольно сложно. Не скажу, что документальная проза так уж сильно потеснила художественную, но то, что интерес к нон-фикшн в последнее время постоянно растет, по-моему, очевидно. И растет он, ясное дело, за счет интереса к фикшн.
Вымысел начинает приедаться. Над ним же следует, как заметил поэт Пушкин, обливаться слезами, он не столько для знаний, сколько для эмоций, а эмоций у нас нынче хватает и без вымысла. «Я не нуждаюсь в романах, чтобы бередить свои чувства — у меня их и в жизни выше крыши», — сказала мне одна старинная подруга, отказавшаяся от фикшн еще лет десять назад.
Обратите внимание: кто стал последним нобелевским лауреатом в области литературы? Правильно: Светлана Алексиевич. Писатель, не сочинивший ни одного сюжета, ни одного персонажа, но записавший тысячи невыдуманных историй невыдуманных людей. Как видите, интерес к правде жизни проявляют не только обычные читатели, но и шведские литературные академики.
Кстати, подобные процессы происходят не только в литературе. Появляется все больше фильмов, сделанных в жанре мокьюментари или на стыке документального и художественного кино — тут можно вспомнить уникальное «Отрочество» Ричарда Линклейтера, снимавшего реальное взросление реального молодого человека на протяжении двенадцати лет. В театре широкое распространение получил вербатим — тут и московский Театр. doc, и украинский Театр переселенца. В изобразительном искусстве с реальными предметами работают давным-давно (ну да, Дюшан, а как же), но теперь художники все более интенсивно экспериментируют с таким до боли реальным объектом, как собственное тело — чего стоят шокирующие превращения его в арт-объект, авторства Марины Абрамович и Петра Павленского. Массовая культура тоже откликнулась на веяния времени и принялась штамповать всевозможные реалити-шоу, которые потеснили из прайм-тайма поднадоевшие сериалы.
Фикшн еще лидирует, но все чаще оглядывается и расшаркивается. Считается, что романы и фильмы, за сюжетную основу которых взят некий фактический материал, имеют преимущество перед полностью придуманными — иначе пресловутой фразы «основано на реальных событиях» мы бы в титрах не увидели.
Невымышленность пытается стать синонимом подлинности, хотя никоим образом ею не является. В конце концов, «документальный» не означает «правдивый»: мы отлично знаем, как тенденциозно можно подбирать факты и как виртуозно их интерпретировать, искажая действительность до неузнаваемости. Кстати, из четырех книг нон-фикшн, пробравшихся в нынешний Дозор, документальной в строгом смысле этого слова можно считать только «Тень Мазепы». Остальные три полны домыслов, вольных реконструкций, вымышленных диалогов. В одной вообще такая проза, что почти стихи — ничего себе нон-фикшн, да?
Хороши, кстати, все четыре. Только не подумайте, что из-за этого я стану регулярно изменять художественной прозе с документальной. Изменять, конечно, буду, но сугубо нерегулярно.

Лечить, рисовать, жить



Ричард Флэнаган
Узкая дорога на дальний север

М.: Эксмо, 2016

Название романа Ричард Флэнаган взял из Басё, эпиграф к каждой части — из Иссы. Кроме того, Басё несколько раз упоминается в тексте. Его стихами восхищаются японские офицеры, большие любители классической поэзии. Когда охранники забивают до смерти провинившегося австралийского заключенного, начальник лагеря майор Накамура бормочет строки Басё: «Мир скорби и боли… / Когда расцветает сакура, / Он пышнее цветет». Майор не чувствует сомнения и не знает милосердия. Он исполняет волю императора.
В «Узкой дороге на дальний север», принесшей австралийскому писателю «Букер-2014», таких режущих, скрежещущих контрастов полным-полно. С одной стороны, многое определяет материал: поди расскажи об ужасах строительства Тайско-Бирманской железной дороги, избегая описаний, безжалостно бьющих по психике. С другой — Флэнаган в прин­ципе не чурается эффектных сцен; по-видимому, такова его писательская манера (в «Эксмо» недавно вышла еще одна его книга — проверим). Отсюда столь же контрастные мнения критиков: одни называют роман шедевром, другие объявляют его странным, глупым и даже «катастрофически плохим».
Книгу Флэнагана условно можно разделить на «войну» и «мир». Не то чтобы войну — попавшему в плен на Яве полковнику медицинской службы Дорриго Эвансу повоевать практически не пришлось. В 1942‑м его отправляют на Дорогу смерти, где ему приходится стать командиром отряда австралийских военнопленных. Условия кошмарные: из 180 тысяч азиатов от непосильного труда, болезней и голода умер каждый второй, из 60 тысяч британцев, голландцев, австралийцев, американцев — каждый четвертый. От решений Эванса зависело, кто из его соотечественников получит шанс выжить. Благодаря Эвансу выжило в разы больше.
«Мир» тоже делится надвое, на «до» и «после». До войны у Дорриго жизнь как жизнь: медицина, служба, карьера, нелюбимая невеста Элла из хорошей семьи, любимая любовница Эми, она же, к несчастью, чужая жена. Сюжет для мелодрамы, не более, но война и каторга все переворачивают с ног на голову и даже водевильные сюжетные линии закручивают в неразвязные трагедийные узлы. «После» не может быть таким же, как «до». Вернувшиеся из ада не живут — они доживают.
Даже если бы Эванс узнал правду о судьбе Эми, он был бы не в силах изменить свою собственную судьбу. Чувство долга стало для него непреложным законом. При этом втайне он, как пишет Флэнаган, «ненавидел добродетель, ненавидел обожание добродетели, ненавидел людей, делающих вид, будто они обладает добродетелью, или притворяющихся, будто они сами добродетельны». Эванс лучше всех знает, что он вовсе не праведник, а самый что ни на есть грешник, но свой долг врача, заступника, мужа, отца он будет исполнять до конца и во что бы то ни стало. «Мысль моя всегда одна, — признался Дорриго. — Идти в бой с ветряными мельницами».
Эпиграф романа — «Мама, они стихи пишут». Эта фраза Пауля Целана — ответ на гораздо более знаменитое утверждение Теодора Адорно о том, что после Освенцима будто бы невозможно писать стихи. По Флэнагану все ровно наоборот: стихи можно и нужно писать не только после условного Освенцима, но и во время него. Ключевая деталь: погибший в Таиланде солдат оставляет после себя тетрадь карандашных рисунков о Дороге смерти. «Мама, они еще и рисуют».
Флэнаган работал над романом 12 лет. Говорил, что «не мог его не написать», потому что с того строительства живым вернулся его отец Арч. В некоторых сетевых источниках утверждается, что Арч умер ровно в тот день, когда его сын закончил книгу. Пожалуй, слишком красиво, не исключено, что вымысел. Но, черт возьми, эта история мне нравится не меньше, чем все прочие безумные эффекты и невероятные совпадения «Узкой дороги».

Смерть мерзавца

Лоран Бине
HHhH
М.: Фантом пресс, 2016

HHhH означает Himmlers Hirn heisst Heydrich, «мозг Гиммлера зовется Гейдрихом». Рейнхард Гейдрих — обергруппенфюрер СС, генерал полиции, глава РСХА, один из главных архитекторов Холокоста, имперский протектор Богемии и Моравии, мерзавец из мерзавцев, чудовище из чудовищ. 27 мая 1942 года он был ранен в результате покушения, организованного британскими спецслужбами, и умер неделю спустя.
Лоран Бине подробно рассказывает о восхождении Гейдриха к карьерным вершинам Третьего рейха. По существу, имя его вынесено в название книги, однако главный герой романа французского писателя все же не Пражский мясник. Главные герои — два бойца Сопротивления, чех Ян Кубиш и словак Йозеф Габчик. Именно они подстерегли пренебрегавшего мерами безопасности Гейдриха на пути из его загородной резиденции к центру Праги. Кубиш и Габчик прекрасно понимали, что шансов выйти из этой передряги живыми у них практически нет.
Первые две книги французского писателя прошли относительно незамеченными. Третья, изданная в 2010‑м, стала мировым бестселлером, и тут самое интересное — понять феномен успеха. Отчасти дело в тематике: тексты об истории Второй мировой войны пользуются неизменным спросом. Пожалуй, свою роль сыграла фигура заглавного персонажа — широкой публике всегда интересны монстры. И все же основная причина, на мой взгляд, в другом: Бине написал не просто документальный роман, но документальный роман о том, как он писал документальный роман.
О том, как разыскивал и изучал архивные документы. Как поражался вездесущести Гейдриха, с именем которого связано большинство самых ужасных деяний нацизма. Как тщательно и при этом демонстративно отделял факты от вымысла: вот это мы знаем доподлинно, а об этом можем только предполагать, поэтому давайте предположим, но я вас предупреждал. Как переживал события собственной книги — особенно эпизод штурма церкви, где укрылись 120 участников Сопротивления, включая Габчика (Кубиш погиб раньше). Как выписывал его с замиранием сердца, будто надеялся, что кто-нибудь из них все-таки сумеет спастись.

А Команечи против

Лола Лафон
Маленькая коммунистка, которая никогда не улыбалась
М.: Фантом Пресс, 2016

Не знаю, как вы, молодые, а я ее помню. И эту нечеловеческую устойчивость на коварном бревне, и детское дурачество на вольных, и запредельные 10,0 за брусья на Олимпиаде-76, когда обалдевшее табло не справилось с непривычными цифрами. Я, 11-летний, тогда болел за наших, за постаревшую Турищеву, иррациональную Корбут, академичную Ким, но эта чертова румынская пигалица и вправду была лучше всех.
Помню я и то, как она исчезла, а потом вернулась неузнаваемой взрослой женщиной. Вдвое больше себя 14-летней, со всеми положенными округлостями, уже без прежней легкости, но с той же феноменальной точностью движений. Когда в Москве-1980 ее бессовестно засудили, я, дурак, только радовался: золото в абсолютном первенстве взяла советская Давыдова, ура-ура. Московская Олимпиада стала для лучшей румынской спортсменки всех времен лебединой песней. Наде Команечи тогда было 18.
Лола Лафон не совсем права. Иногда Команечи вполне себе улыбалась, видеоролики ее выступлений эти улыбки зафиксировали. Чувствуется, что французская писательница с восточноевропейским бэкграундом и феминистскими взглядами сначала придумала концепцию книги, а потом стала сводить к ней всю собранную информацию. Согласно этой концепции, Команечи — сумма тренерского фанатизма и отроческого энтузиазма, помноженная на сумасшедший талант и возведенная в высшую степень диктатурой Чаушеску. Вроде бы все правильно, но героине не понравилось.
Подобно Бине, Лафон написала не только о Команечи, но и о том, как она писала книгу о Команечи. Работа напоминала бег с препятствиями: бывшая гимнастка не соглашалась, спорила, возмущалась, бросала телефонную трубку, обвиняла писательницу в предвзятости и клевете. Ей, сбежавшей в 1989‑м в Австрию, получившей сперва канадский вид на жительство, а потом американское гражданство, было, что называется, за державу обидно.
Что это, неизбывные травмы тоталитаризма или любовь к родине? По‑моему, и то, и другое одновременно. Потому что одно другому совершенно не мешает. Порой даже ровно наоборот.

Почти поэма

Давид Фонкинос
Шарлотта
СПб.: Азбука, 2016

Не то чтобы Давид Фонкинос воспринимался как автор непритязательных массовых романов, но все же писатель он скорее легкий, чем тяжелый, такой себе Кундера-light, хотя и в лучшем смысле этих суровых слов. И когда такой писатель берется за такую тему, становится тревожно: трагедия-light это, знаете ли, как-то не того. Тем более если речь идет о Холокосте.
Впрочем, не о Холокосте вообще, а об одном его частном случае, к тому же имеющем отношение к мировой культуре. Героиня книги Фонкиноса — Шарлотта Саломон, немецкая художница еврейского происхождения, погибшая в 1943 году в концлагере и ставшая знаменитой в начале 1960‑х, когда ее чудом сохранившиеся рисунки сначала были показаны на выставке, а потом опубликованы отдельной книгой. Интерес Фонкиноса к Саломон объясняется французским следом в ее биографии: последние четыре года своей жизни она провела в Ницце.
Судьба Шарлотты одновременно удивительна и типична. Удивителен ее талант, благодаря которому она поступила в берлинскую Школу изобразительных и прикладных искусств в уже вполне людоедском 1936 году. Типично то, что победителем выигранного ею анонимного художественного конкурса объявили другую студентку, а Саломон вынудили бросить учебу. Удивительно, что в 1939‑м ей удалось вырваться из нацистской Германии во Францию. Типично, что во время оккупации ее арестовали по доносу соседей и на пятом месяце беременности отправили в Освенцим.
Холокост — тема выигрышная, но опасная. Очень уж легко сбиться на банальный пафос, повторить приемы, использованные другими авторами, и заработать обвинение в спекуляции. Фонкинос избегает и того, и другого, и, надеюсь, третьего, зато делает ход, который в шахматной нотации отметили бы двумя восклицательными знаками. Каждую новую фразу он начинает с отдельной строки, в результате чего обычная проза становится ритмизованной и приближается к свободному стиху.
Интересно, что в том же 2014 году, когда вышла книга Фонкиноса, Шарлотта Саломон стала героиней оперы. Ее написал композитор Марк-Андре Дальбави. Что характерно, опять-таки француз.

Верить — не верить

Жером Феррари
Проповедь о падении Рима
М.: «Эксмо», 2016

Шестая книга Феррари в 2012 году принесла ему Гонкуровскую премию. Кстати, произносить фамилию писателя, несмотря на ее итальянское происхождение, следует с ударением на последнем слоге, то же относится и к фамилии героев романа — Антонетт . Дело в том, что и предки Феррари, и его персонажи — родом с Корсики. Там же, на Корсике происходит основная часть действия книги.
Роман начинается с описания фотографии, сделанной в 1918 году. На лишенном фона снимке изображены мать Марселя Антонетти, его четыре сестры и брат. Сам Марсель появится на свет позже, когда его измученный отец вернется из немецкого плена. Фото без героя — центральный образ романа. Отсутствие, потеря, ущерб, распад, катастрофа — его основные мотивы.
Сюжет «Проповеди о падении Рима» вопреки названию начисто лишен исторического величия. Внук Марселя Матье бросает изучение философии в Сорбонне и вместе с другом детства берет в аренду убыточный деревенский бар. Характерно, что дед, прежде не выказывавший к Матье ни малейшей приязни, неожиданно ссужает ему внушительную сумму, которая становится не столько милостью, сколько искушением. За обманчивым успехом предприятия следует неминуемый крах.
Надо обладать некоторой смелостью, чтобы привязать историю провинциального трактира к проповеди Блаженного Августина о захвате Рима варварами, и Феррари ею обладает. С гиппонским святым связаны не только смысловые параллели романа, но и его сюжетные мотивы — старшая сестра Матье участвует в раскопках Гиппона. Ближе к концу книги присутствие в тексте Августина становится все более ощутимым, а финал превращается в его предсмертный монолог, за основу которого Феррари взял знаменитую заглавную проповедь.
Августин вспоминает свои слова, сказанные двадцатью годами ранее, в роковом 410‑м: «Ты плачешь, потому что Рим предан огню? Но разве не обещал тебе Господь мир вечный?» Однако последние мысли святого полны сомнений: «Как могут люди верить его обещаниям, если сам Христос усомнился в собственной божественности?» Ответа на этот вопрос, конечно же, не предполагается.

Простота по-американски

Энн Тайлер
Катушка синих ниток
М.: Фантом Пресс, 2016

Энн Тайлер у нас знают мало. Одну ее книгу по-русски издали еще при Союзе, другую — в 2006‑м. При этом прошлогодняя «Катушка синих ниток» — ее двадцатый роман. По собственным словам 74-летней американской писательницы, крайне редко дающей интервью, скорее всего, он окажется последним.
Тайлер слывет затворницей, почти как тот Пинчон. Тут я, конечно, преувеличил, но самого загадочного писателя современности вспомнил не зря. И не потому, что Тайлер похожа на Пинчона, а потому, что с самым сложным писателем современности у нее ничего общего нет. По крайней мере «Катушка синих ниток» свидетельствует именно об этом: в отличие от самого заковыристого писателя современности Тайлер читать легко и просто. Иногда даже слишком.
Героев в романе целое семейство. Причем характерно, что Уитшенки, вполне ординарные обитатели вполне заурядного Балтимора, считают себя людьми особенными. Выдающимися талантами они не обладают, зато упрямы, последовательны и всегда готовы выкинуть фортель. К примеру, в начале книги Денни Уитшенк звонит родителям, которых не видел несколько лет, заявляет, что он гей, и вешает трубку. И если они поверят этому шалопуту, то наверняка ошибутся.
Книга Тайлер целиком и полностью состоит из семейных легенд, склок, раздоров, примирений, комедий, трагедий и прочих мелочей жизни трех поколений Уитшенков, от полунищих, но созидательных 1930‑х до тучных, но чреватых энтропией 1990‑х. Это история родового гнезда, которое выполнило свою миссию и пришло в неизбежный упадок. Эпос об обывательском рае, о фундаменте, на котором зиждется тамошняя одноэтажная цивилизация.
Еще это очень провинциальный роман. Вроде бы в нем много забавных диалогов, но почти не смешно, немало грустных событий, однако душу они почти не трогают, полным-полно персонажей, вот только все какие-то невыразительные. Лучше других запоминается Линни Уитшенк, настойчивая девушка, которая женит на себе хорошего парня, красит качели в синий цвет и обустраивает дом в соответствии со своим пусть и примитивным, зато позитивным вкусом. Чисто по-американски.

Гони, Бомбей!

Грегори Дэвид Робертс
Тень горы
СПб.: Азбука, 2016

Сиквел супер-пупер-популярного «Шантарама». Бывший налетчик, наркоман и арестант Грегори Джон Питер Смит, взявший себе литературный псевдоним Грегори Дэвид Робертс, снова отправляет читателя на темную сторону Бомбея в те времена, когда он еще не стал Мумбаи. Опять перед нами пестрая картина жирным маслом: грабители и киллеры, валютчики и фальшивомонетчики, торчки и шлюхи, роскошные дворцы и убогие трущобы, продажные полицейские и благородные террористы, коррумпированные политики и девушки нечеловеческой красоты.
В центре всего этого захватывающего кошмара, как и прежде, плохой хороший человек Линдсей, он же Лин, он же Шантарам. Не пьет, не колется, не предается всяким нехорошим излишествам. Верный в дружбе, вежливый с дамами, корректный с подчиненными, соблюдающий достоинство с боссами, смелый в драках, решительный в сложных житейских ситуациях — в общем, почти идеал. Правда, идеал все время попадает в переделки и ходит то с расквашенным носом, то с откушенным ухом, но вы же понимаете, шрамы мужчину только украшают. Даже то, что Лин занимается изготовлением фальшивых документов, в романе выглядит не пороком, а безусловной добродетелью.
В «Тени горы» Робертс выкладывает те же козырные карты, что и в «Шан­та­ра­ме» — захватывающие приключения, феерические драки, жуткие мафиозные разборки и тому подобные развлечения для тех, кто любит погорячее, но в новом романе есть еще и джокер. Хорошенько повоевав с врагами, герой отправляется в паломничество к обитающему в горах гуру, и там начинается такой духовный рост, что даже поклонникам Пауло Коэльо мало не покажется. Кроме того, в резиденции мудреца Лин опять встречается с ранее утраченной возлюбленной. Как же в таком романе да без любви!
Коробушка Робертса полным-полна: тут тебе и экшн, и мелодрама, и восточная экзотика, и бойкий юмор, и мораль хоть греби лопатой. А еще Робертс, пускай и зэк, но образованный. Как ввернет: «Все честные копы похожи друг на друга, каждый продажный коп продажен на свой лад», так продвинутый русский читатель его и полюбит. Вопреки и несмотря ни на что.

Сам виноват

Евгений Водолазкин
Авиатор
М.: АСТ, 2016

Герой приходит в себя в больничной палате и поначалу ничего не помнит. Доктор Гейгер объясняет ему, что без сознания он находился очень долго и к окружающей действительности придется привыкать постепенно. Выясняется, что «очень долго» — это лет семьдесят: на дворе 1999 год. Шаг за шагом герой вспоминает дореволюционные детство и отрочество, пост­революционные нищету и подлость, кошмар Соловецкого лагеря и согласие на эксперимент по замораживанию, из которого он не должен был выйти живым, но, поди ж ты, вышел.
Первая половина романа уходит на восстановление памяти о прошлом, и лишь во второй Иннокентий Платонов, читай «невинный мудрец», человек в высшей степени порядочный, целомудренный и достойный, начинает осмысливать настоящее. Тут Водолазкин наконец-то становится похож на себя прежнего, на автора блистательного «Лавра», хотя и не вполне. В его новом романе нет ни привычной языковой игры, ни остроумного перемешивания реалий разных эпох, ни летучей иронии, оттеняющей серьезность замысла. Это книга грустная, горькая и напряженная. Не только из-за драматического сюжета, но главным образом в силу своей идеологии.
Да, постсоветская Россия нравится Платонову меньше, чем досоветская. Да, лагерь он считает адом и тех, кто устроил этот ад, не оправдывает. Но и не обвиняет. По его мнению, винить в своих бедах государство и историю не имеет смысла — винить можно только себя самого. Совсем как Дюрренматт в «Аварии», Платонов — судя, кстати, по себе самому — уверен, что все на свете хоть немного да преступники. И что зло не в общественном устройстве, не в диктатуре и терроре, а в каждом отдельно взятом человеке. Педантичному либеральному немцу Гейгеру православного русского фаталиста Платонова не понять.
Вообще интересно, куда Прилепин с копытом, туда и Водолазкин со своим новым Робинзоном. Опять Соловки да Секирка, и опять никто не виноват: не ропщи, выживай как можешь, хоть замораживайся. Смотри на мир сверху — у авиатора большой обзор. Деталей, правда, не разглядеть, зато красиво и возвышенно.

Роман с клещом

Владимир Войнович
Малиновый пеликан
М.: Эксмо, 2016

Не то чтобы роман, а беллетризованная публицистика. Приблизительно как костенковские «Записки украинского самашедшего», но если Лина Васильевна лила слезы и заламывала руки, Владимир Николаевич язвит и клеймит. «Малиновый пеликан» — пожалуй, самая жесткая сатира на путинский режим в форме художественного произведения за весь период существования этого режима.
Сюжет — чистая формальность. Герой-повествователь, прототипом которого стал сам автор, после лесной прогулки обнаруживает в своем теле клеща и вызывает неотложку. Пока машина долго и бестолково едет то в одну больницу, то в другую, то вообще непонятно куда и зачем (куда ж несешься ты? дай ответ — не дает ответа), рассказчик размышляет о судьбах родины, вступает в беседы с неожиданными попутчиками и высказывает свое мнение о том, до какого гнусного состояния докатилось нынешнее российское государство. Образ впившегося в плоть и сосущего кровь клеща получает дополнительные коннотации — нетрудно догадаться, какие.
Достается не только государству в целом, но и его первому лицу, сокращенно Перлигосу, в частности. Однако еще больше достается долготерпеливому и безмолвствующему российскому народу, который, по мнению Войновича, «раньше назывался народом, а на самом деле весь вместе черт знает что». Если власть объявит, что во имя всеобщего блага каждому взрослому гражданину надлежит вставить в одно деликатное место черенок штыковой лопаты, то 89,5 процентов полностью одобрят эти решительные меры и выйдут на демонстрации с плакатами «Ударим черенком по тщетным надеждам НАТО» и «Поголовная черенковизация — наш ответ европейским санкциям».
На первый взгляд странно, что в России до сих пор выходят такие книги. Второй взгляд объясняет коренную разницу между поздним брежневизмом и зрелым путинизмом. Сорок лет назад за слова сажали в тюрьмы, запирали в психушки и высылали за рубеж (с Войновичем в 1980‑м именно так и поступили). Сейчас ничего подобного не происходит. С таким народом никакие писатели для нынешней российской власти угрозы не представляют.

Два не один

Сергей Беляков
Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя
М.: АСТ, 2016

Даже ваш покорный дозорный, человек умеренных взглядов, имеющий к русофобии не большее отношение, чем к украинофобии или юдофобии, приступая к этой книге, испытывал некоторое внутреннее напряжение. Потому что, когда в 2016 году русский историк пишет книгу о становлении украинской нации и русско-украинских взаимоотношениях, это сразу же вызывает резонные опасения. Не субъективен ли он? Не спекулирует ли событиями двухсот- и трехсотлетней давности, проводя параллели с нынешними реалиями? И вообще, это действительно серьезный исторический анализ или евразийская агитка?
Ответы: нет, нет и нет. Беляков объективен настолько, насколько это возможно — эту книгу запросто можно выдать за перевод с украинского, если бы только у нас умели так писать. Беляков ничуть не спекулирует, потому что современность он не трогает вообще; в его монографии нет ни слова даже о двадцатом веке, какой уж там двадцать первый. И, конечно же, это ни разу не кремлевская пропаганда, скорее наоборот. Потому что главная идея «Тени Мазепы»: русские и украинцы не один народ. Это касается и территории проживания, и языка, и образа жизни, и обычаев, и ментальности — в общем, всех критериев, которые отличают одну нацию от другой.
В книге тринадцать частей, причем последняя как раз посвящена Гоголю; главный специалист по чертовщине в классической русской литературе эту чертову дюжину наверняка бы оценил. Порядок изложения не хронологический, а тематический. К примеру, первая часть посвящена географии нации, третья — ее этнографии, с шестой по восьмую рассматриваются сложные, трагические, зачастую кровавые взаимоотношения украинцев с основными соседями — поляками, евреями, русскими, в одиннадцатой речь идет о формировании и упадке малороссийской элиты.
Слово «малороссийский» здесь может возмутить только невежд. Любопытная вещь: нация сотни лет уже была, а слово для ее нынешнего обозначения появилось лишь к концу XIX столетия. В прежние времена украинцев как только ни называли — и малороссами, и козаками, и русинами, и руснаками, и черкасами, и, конечно же, хохлами (это слово, имевшее в разные эпохи более или менее инвективный оттенок, известно еще с начала 1600‑х годов), — и все это при отсутствии единого самоназвания. По существу, до Шевченко нация себя нацией не осознавала.
Беляков отмечает огромную, даже решающую роль «Кобзаря» в формировании национального самосознания, однако заглавными фигурами его книги стали все-таки Мазепа и Гоголь. Первый является для писателя символом украинско-русского разрыва, причем, если русский патриот считает гетмана-перебежчика предателем, то для украинского он спаситель, и никакого противоречия в этом нет. Другое дело, что Мазепа мифический и Мазепа реальный это два очень разных Мазепы, и Беляков подробно останавливается на этой существенной, иногда кричащей разнице.
А вот Гоголь для Белякова — это символ малороссийской двойственности, писатель с украинской душой, ставший к концу жизни певцом российского имперского величия. По мнению Белякова, в отношении Гоголя к России восторг смешивался со страхом, и лучшее тому свидетельство — знаменитый «школьный» фрагмент о птице-тройке, который мало кто понимает правильно. Беляков вспоминает, что Александр Филиппенко в моноспектакле по «Мертвым душам» читал этот монолог с выражением ужаса на лице, а «руками он жестикулировал так, будто желал добавить: проезжайте, только нас не трогайте!»
Безусловно, в «Тени Мазепы» можно найти сомнительные утверждения и спорные сентенции. О некоторых из них ваш покорный дозорный поговорил с самим Сергеем Беляковым. Как обычно, рубрику «Писатель в ответе» вы найдете сразу за Книжным Дозором.

читать далее

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 2400 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode