шо нового

«По мне многие скучают»
14:12/01.11.2007

Легендарный Саша Соколов после своей эмиграции в 1975 году лишь дважды приезжал на историческую родину. Впервые это случилось в 1989¬ом: пожив немного, он снова вернулся на Запад. Затем в 1996¬ом прилетел в Москву всего на один день, когда получал Пушкинскую премию. И вот третий его визит: около четырех месяцев, с июля по октябрь сего года, писатель провел в Коктебеле, принимал участие в Волошинском фестивале поэзии, ряд мероприятий на котором организовывал журнал «ШО»

Анахорет, «русский Сэлинджер», автор для яйцеголовых, который последние лет десять не появлялся перед СМИ… Бог весть кого ожидаешь увидеть.
Поначалу общаюсь с его женой Марлин Роул. Она американка, стройная и светловолосая, тренер по гребле. Говорит по¬русски с небольшим акцентом. Марлин предупреждает меня, что Саша не любит, когда к нему обращаются по имени­отчеству… И это оказалось единственным, что можно было бы счесть прихотью знаменитости.
Саша Соколов в движениях стремителен. Курит прилуцкую «Приму» с фильтром. Зажигает спичку, пряча огонек в тыльную часть коробка, как охотник на ветру или солдат в окопе. На нем легкий серый пуловер без воротника, вельветовые брюки песочного цвета. На шее — серебряная цепочка. Приятно обнаружить, что в нем — ни капли снобизма, который вполне мог бы позволить себе писатель его калибра. Ни малейшей нотки самоупоения, хвастовства. Саша Соколов естественен, приветлив, любопытен, с удовольствием смакует новые для него слова современного сленга.

ШО Многое из того необычного, что о вас пишут, восходит к одному первоисточнику. Это текст Д. Бартона Джонсона «Саша Соколов. Литературная биография». Ваше жизнеописание занимательно, однако некоторые вещи вызывают сомнения. Насколько Д. Бартон Джонсон научен? Есть ли домыслы в этой его работе?
— Она, конечно, наукообразна. Ее писал человек, пришедший в литературоведение из то ли электроники, то ли компьютерных технологий… К сожалению, от научного стиля он не сумел избавиться. Когда он мне присылал гранки, я пытался как­то исправить эту ситуацию. Убрал моменты, которые мне не понравились. Не хотел, чтобы фигурировали некоторые люди… Но он, к моему негодованию, все восстановил — после чего наши отношения прекратились. Хотя он продолжает кропотливо исследовать мое творчество.

ШО Но фактаж, канву он все же не переврал? Все совпадает?
— Канва — да.

ШО Д. Бартон Джонсон говорит, что вам предложили работать на канадском радио, но вы отказались — дескать, не захотели носить ежедневно шляпу и галстук.
— А что удивительного, что писатель не хочет работать в какой­то конторе?

ШО Удивительно, что канадское радио требует такого дресс­кода. И вам ли шляпы бояться: вот на обложке «Палисандрии» ваше фото в элегантной шляпе. Его часто тиражируют.
— Надо было хоро
ШО выглядеть, приходя в офис. А снимок это редкий. И я не люблю фотографироваться. У меня никогда не было семейного альбома. Я сменил несколько семей, но у меня нет ничего на память — и я не помню, как я выглядел в 10 лет. И книг моих у меня нет, я их сразу раздаю, чтобы их не было дома.

ШО Почему?
— Они излучают энергию, которая мешает писать другие тексты… Ведь это уже все прошло.

ШО Саша, я слышал неоднократно от русских писателей из разных лагерей — и правопатриотического, и леволиберального — одну и ту же единодушную мысль. Дескать, коль пишешь на русском — то надо жить в Москве. Вы как будто бы своей судьбой опровергаете эту аксиому?
— …В России?

ШО В Москве, в столице. Иначе, мол, нельзя. В Энске, Эмске, в Киеве — никак не реализоваться.
— Наверное, если бы я был не московским человеком, не вырос бы в Москве — я писал бы по¬иному. Но после 30 лет я уже мог жить в другом месте и сохранять это в себе. И все­таки — есть тексты, тексты… Ну, а Максимилиан Волошин — он ведь не в Москве жил?

ШО Здесь, в Коктебеле, у него был «летний филиал Москвы».
— Конечно. Поэтому не обязательно общаться с людьми в московской обстановке. Коктебель дает возможность такого общения. Это именно «филиал». Летом у меня было ощущение, что сюда сместился культурный центр России. Коктебель уникален, на Западе ничего похожего и близко нет.

ШО Как¬то на пляже я имел честь загорать рядом с известным русским критиком. Мимо идет известный прозаик. Я говорю: посмотрите, вот идет Имярек! А критик в ответ отворачивается: я с ним не общаюсь.
— Это необщение дорогого стоит. Ты чувствуешь себя внутри какой­то чеховской пьесы.
А Коктебель нравится мне неизмеримо больше Москвы. Я ее никогда не любил, хотя это мой родной город. Но мало ли что есть у человека родного? Семья, например. С 1990 года я вообще никого из родни не видел, а некоторых — по 20—30 лет. Немного, видимо, осталось их…

ШО Почему же?
— Так получилось, что моя эмиграция из страны стала, прежде всего, эмиграцией из семьи. Я думаю, это и к лучшему. Семья ведь закрепощает, это — форма несвободы. У Толстого об этом есть — он одно время проповедовал отказ от семейной жизни…
Семья — русская, украинская, славянская — поле битвы. Это ведь идет от врожденного стремления к власти. Есть тяга у людей подспудная, желание утвердиться ну хотя бы там. Доказать, что ты руководишь небольшой группой людей. Нормальное состояние российской семьи — в лучшем случае пикировка, а так — скандал.

ШО В европейской, украинской, русской литературе семья — одна из главных тем.
— Естественно. Литературу невозможно представить без этого… Скажем, если убрать из прозы Василия Аксенова все семейные взаимоотношения, то просто ничего не останется.
Семейная Россия, скажем так, довольно очевидна. И молодому писателю, который хочет нечто подсмотреть, это очень удобно. Впрочем, нет. Можно писать и не касаясь семьи. Выбрать стезю стороннего наблюдателя¬одиночки. Как это сделал, например, поздний Самюэль Беккет. Его… тексты — я даже не знаю, как их по жанру определить — там не только о семье, но даже о чувствах не говорится. Есть просто некое прекрасно ритмически организованное течение языка.

ШО В вашем эссе «В ожидании Нобеля» звучит вопрос эмигранта Валерия Афанасьева: «Саша, неужели ты все еще пишешь на этом варварском языке»? Нечто подобное можно услышать и от украинских коллег. Дескать, зачем нужна «мертвая латынь империи»? Саша, ну какой резон писать на русском?
— Я мог бы писать на английском. Но он меня не устраивает. Английский не так пластичен, не обладает свободой русского — Тургенев был совершенно прав. Русский инверсивен, фраза строится без всяких там… Все можно переиначить, начать с любого слова. А в английском нельзя слишком вольничать.
Еще: русский народ каким­то образом — может, в силу лености своей? — избавился от частиц и артиклей. Лишнего в языке нет.
Насколько загадочней получается язык, когда убирается артикль! Ты говоришь не об одном предмете, а о целом их ряде. Я говорил и с австрийскими, и с немецкими филологами о русском языке. Они такие аккуратисты, их раздражает и коробит в русском неопределенность, размытость описаний, диалогов. А мне это очень легло на душу. У народа, который никогда не стремился к внешней свободе, есть внутренняя, даже какая¬то анархия. По тому, как устроен язык, можно судить о народе, о степени его изобретательности.

ШО У вас сигарета погасла, Саша. Есть примета: кто­то скучает.
— Да, я знаю — по мне многие скучают.

ШО Д. Бартон Джонсон пишет, что вас печатали и здесь, еще до эмиграции.
— Здесь я публиковался как журналист, не считая нескольких рассказов. Но о них можно вполне забыть — это слабые вещи.

ШО В конце советской эпохи я учился на литературных курсах. У нас появился семинар «Литература русского зарубежья». Вас, Саша, проходили тоже. Оперировали также понятием «эмигрантская литература». Как вы думаете — эмигрантская литература зарубежья закончилась?
— Остались зарубежные слависты — куда их денешь? Специалисты, профессора литературы, филологии. Среди них — много уехавших из бывшего Советского Союза. Конечно, кто­то еще остался за рубежом, но уже все пишут с прицелом на Россию и Украину. Может быть, и хоро
ШО печататься на Западе, но сейчас нет особого смысла. Тиражи­то все­таки здесь.

ШО Кроме России и Украины, называют еще три страны, интересующиеся русской литературой: Израиль, Германию и Австралию.
— Да, там много людей пишет. Но нельзя же все это считать литературой? Если говорить о писателях такого уровня, как Петр Вайль — они еще есть на Западе, но настолько часто бывают в Москве, Питере, наверное и в Киеве, что границы­то, в сущности, нет. Грань стерлась. Силы­то все литературные сосредоточены все­таки в России.

ШО А кто из представителей украинской словесности останавливал ваше внимание?
— Есть хороший прозаик, с которым мы почему-то так и не познакомились, хотя должны были. Он с Западной Украины… На «Свободе» ведет программу «Красное сухое». Такой очень хороший стилист.

ШО Померанцев?..
— Да­да, Игорь Померанцев. Еще в число знакомых мне украинцев можно записать Алексея Цветкова. Украинский кадр, совершенно четко. Но вообще-то не очень я, на самом деле, украинцев знаю…

ШО Ну, вот Андрей Курков, допустим, попадался?
— Нет.

ШО Саша, вас называют знаменитым писателем. По­видимому, справедливо. Однако вы не появляетесь на телевидении, не даете интервью газетам и журналам.
— Да? А вот телеведущий Дмитрий Киселев недавно сказал мне: вынужден огорчить, но если писатель не появляется на телеэкране, то его нет. У меня нет интереса к публичности. Кроме меня, есть писатели, которые не участвуют в общественной жизни?

ШО Пелевин хотя бы — это из знаменитых. А у Киселева — позиция типичного медиакрата. Вас прекрасно знает читающая публика.
— Я думаю, что влияет моя биография. Кто-то говорил, что без биографии поэта нет. Потом — некие мистические вещи… Ведь, помимо таланта, человек искусства должен таким образом себя поставить, чтобы не умереть с голоду, а с другой стороны — впечатлять общество.

ШО Да, биография ваша впечатляет. Каково вам было, например, в морге работать?
— Есть над чем подумать, придя в восемь часов утра в резекционную, участвуя в расчленении тела. Видеть каждый день ушедших людей, их останки… Это не может не навести на философские мысли. После школы — сразу туда, в смерть.

ШО Некоторые поэты вот эту тягу к смерти транслируют не только в юности. Алексей Цветков, скажем.
— Ну, это и понятно. Ведь он был на грани смерти с детства. Он мог легко умереть — у него был костный туберкулез. Только Евпатория помогла…

ШО Саша, я не понимаю, почему вы так «помаленьку клеветали»? Другие, даже не обладая вашей журналистской подготовкой, смело шли в эфир «вражьих голосов».
— Поначалу журналистика для меня была прежде всего филологическим образованием. Хотелось понять, как делается текст. Покрутиться в редакциях, посмотреть на людей, которые каждый день что­то пишут, отражают поток бурный… И вот я насмотрелся, нескольких лет в России мне хватило.
Я все­таки на Западе писал эссе для радио. Приходилось — внештатно, в какие­то моменты, когда мне нужны были деньги. При всем уважении, мне это не по характеру. Беспокойное очень занятие.
Стихи, проза — один талант, статьи и эссе — другой. Для многих это идет параллельно. А в моем случае происходит интерференция, наложение волн. Эти вещи мешают друг другу во мне. Журналистика — другой слой языка вообще¬то.

ШО Сейчас что ни издание, то свой язык. В некоторых даже сидят рерайтеры и всех причесывают под собственную гребенку.
— А этим занималась всегда советская журналистика. Я тоже два года в «Литературной России» переписывал материалы за многих, приводя к общему знаменателю. И это была классная школа, я там многому научился. А когда сам начал писать, то понял, что не смогу вот этим уже заниматься. Потом, журналистика предполагает огромное число встреч. Нужно крутиться… Ты выходишь в люди и там говоришь о вещах, которые лично тебе неинтересны… А я хочу находиться в своем собственном измерении.

ШО Значит, вам больше по характеру одиночество, глушь, сельская жизнь… Да?
— Да. Это идеально.

ШО Зачем же для этого уезжать в Канаду? Я знаю нескольких украинских и русских писателей… Тот работает лесником, другой живет в селе и гонит кальвадос из яблок. И довольны.
— И у меня была такая ниша. Я работал егерем два года в начале 70 х.

ШО А сейчас?
— Если бы предложили, я бы с бОльшим удовольствием и интересом пошел на такую должность, чем, скажем, на телевидение. Силы еще есть, гребу я хорошо. Моторную лодку знаю. Умею ездить на лошади, запрягать телегу. И жена моя Марлина — лошадница с детства, с пяти лет. И потом, на Волге и в охотничьих хозяйствах начальства нет, ты сам себе хозяин. Никаких проблем с едой…

ШО Саша, ну а серьезно: вы готовы вернуться? В принципе?
— Я вернулся. Вот сейчас — сюда. Я Черное море чувствую лучше, чем Москву. Эти места для меня в равной степени важны — Коктебель, Евпатория, Симеиз… Севастополь. В каком­то смысле здесь стало веселее, чем раньше.

беседовал Игорь Кручик
фотосессия Ольги Закревской

рейтинг:
4.3
Средняя: 4.3 (6 votes)
(6)
Количество просмотров: 94857 перепост!

комментариев: 3

  • автор: happy_book_year
  • e-mail: sergey.tyomniy@gmail.com

2Andriy Lehki

Как можно опровергать субъективность? Вы прочитали интервью, в котором Саша Соколов говорит о Саше Соколове. Но, как это часто бывает у читателя, думается, что это Саша Соколов говорит об Andriy Lehki. Или вообще о всех сразу. Нет, так не бывает.

опубликовано: 15:48/11.02.2011
  • автор: Наталья
  • e-mail: natalya.baranova@vvsu.ru

Да-да, и я из тех, кто по нему скучает.

опубликовано: 04:40/29.12.2010
  • автор: Andriy Lehki
  • e-mail: legkyj@yahoo.com

все,в принципе, приемлемо за исключением "семейного вопроса". Впервые слышу и читаю,что семья соизмеряется категориями "свобода-несвобода". Достаточно прочитать биографии великих мировых художников,музыкантов,поэтов чтобы опровергнуть это измышление

опубликовано: 04:29/24.12.2010
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode