шо нового

Виталий Малахов: «Лучше скандал, чем серость»
14:12/01.11.2007

Лет сорок назад великий режиссер Питер Брук предложил элементарную, на первый взгляд, классификацию театров, разделив их на «мертвые» и «живые». У нас почему¬то принято неукоснительно считать, что к «мертвым» театрам относятся академические бастионы, где артисты в сотый раз потчуют публику своими штампами, а «жизнь» теплится на крохотных площадках, на которых непризнанные гении выпендриваются перед горсткой друзей и избранных почитателей. Между тем, «живой» театр вовсе не обязательно должен изобретать сценические шарады, козырять экстравагантностью или шокировать резкими интонациями и причудливыми формами. Его куда вернее диагностирует чуткость ко времени, творческая неугомонность, отвращение к дреме и твердое знание того, что в мире нет окончательных ответов, а существуют только вечные вопросы и постоянные вызовы. Именно такой театр создал двадцать лет назад и продолжает строить режиссер Виталий Малахов. Идя на премьеру в руководимый им Киевский театр на Подоле, всегда ожидаешь открытий. Нового взгляда на авторский текст, неожиданной актерской трактовки, остроумной мизансцены, короче говоря, того, что безусловно отличает «живой» театр от «мертвого»

Стараюсь создавать что­то вроде театрального джаза

ШОТы занимаешься режиссурой уже 30 лет. Сильно изменился за это время театр?
— В конце 70 х, когда я начинал, все­таки была совершенно иная общественная ситуация. Ощущение несвободы, идеологического гнета одновременно высвобождало довольно мощную творческую энергию. И, что не менее важно, рождало какие­то позитивные идеалы. Сцена являлась не только, скажем так, местом сублимации отрицательных эмоций, но, как ни странно, была для зрителей школой чувствований, что ли. Сегодня формально люди свободу обрели. Я не хочу сказать, что театр стал хуже, чем был когда­то. Но в какой­то степени он теперь менее социален и сосредоточен на более бытовых вещах.

ШОЭто связано с изменением психологии зрителя или с прагматизмом самого театра?
— Отчасти, наверное, с общим культурным фоном. Многие слова и понятия девальвированы. Цели, которые ставят перед собой люди, более прагматичны. Вкусы формирует телевизор. Посмотри на сериалы. Их герои как будто живут в одном мебельном магазине. Говорят, когда Тарковский снимал в «Сталкере» какой­то дом, он увидел разбитое окно и сфокусировался именно на нем. А в сериалах кажется, что вообще в этих домах нет окон. Набор кукольных историй. И у зрителей, как у собак Павлова, вырабатываются рефлексы. Что в эпизоде с такой музыкой надо плакать, а на актерский визг — хохотать. Игнорировать это невозможно. Я уверен, что в театре сегодня надо искать какой­то новый способ коммуникаций с публикой.

ШОВыбирая репертуар, ты в первую очередь о ней думаешь или об артистах?
— Не буду врать: конечно, об артистах. Но и о том, чтобы им было перед кем играть. Сейчас я, например, точно знаю, что театру нужна пара новых комедий. Да, у нас отлично посещаются и «Шесть персонажей в поисках автора» Пиранделло, но на «Фараоны», тем не менее, на три месяца вперед раскуплены билеты, а «В степях Украины» с 1998 года идет на аншлагах. Нужна новая комедия. Желательно, чтобы она хорошо расходилась на артистов. Желательно, чтобы была не совсем тупой. Понимаешь, я все­таки отношусь к театру как к фабрике. Мы должны ежедневно заполнять зал. И когда мне сегодня говорят, что ты зря волнуешься, зал заполнен на 98 процентов, я все­таки не забываю, что это зал на 100 мест. А через год, надеюсь, мы, наконец, откроем новую сцену на Андреевском спуске, и там будет в четыре раза больше зрительских кресел. Так что мне нужно создать такой репертуар, чтобы они ежевечерне заполнялись. Я не причисляю наш театр к экспериментальным, но вместе с тем позиционирую его как современный. По всем параметрам. Начиная, извини, от туалета и заканчивая идеологией. Грубо говоря, мне интересна публика, которая знает не только что такое сериал, но и что такое ноутбук.

ШОА надо ли вообще специально ориентироваться на какую¬то публику?
— Я тебе так отвечу. Я живу в этой стране, в Киеве, на Подоле, и когда я ставлю для себя, я надеюсь, что то, что меня тревожит, интересно и другим. Поскольку, наверное, не только в моем доме писают в лифте и парадном. Я сейчас утрирую, конечно, поскольку периодически анализирую, делаю ли я спектакль, грубо говоря, про свою кухню или все­таки про свою душу. Потому что есть бытовые признаки нашего общежития, а есть и более существенные. Так что можно сказать, что я делаю спектакли для людей, которые не просто живут в похожем на мой доме, но размышляют о чем­то сходном.

ШОПри этом ты спокойно пускаешь в свой театр и режиссеров с совершенно другой художественной идеологией.
— Ну, во¬первых, не всех подряд. А во¬вторых, какие здесь могут быть догмы? Я вообще считаю, что любой театральный продукт имеет право на существование. Я бывал на спектаклях, которые, мягко говоря, приводили меня в недоумение, но ведь есть зрители, которым они нравятся. Я туда больше никогда не зайду, но они пусть ходят. Что касается нашей сцены, то есть же критерии качества. Когда¬то у нас Андрей Критенко ставил «Даму без камелий» Шипенко. Я ни хера не понимал в этом спектакле, но реально видел, что артистам он полезен и что в зрительном зале появились новые лица. И это была наша новая публика.

ШОТо есть ты хочешь сказать, что существование под одной крышей разных типов театров и режиссерских манер продуктивно?
— Безусловно. Да я и сам постоянно готов меняться и импровизировать. Я стараюсь и на сцене, и в жизни создавать что­то вроде театрального джаза, когда даже точно не знаешь, что будет дальше, и не прогнозируешь, каких уровней можешь достичь. А иначе зачем заниматься театром? Это ведь моя жизнь. Нужны новые стимулы, цели, перспективы. Скажем, в 2003 году я ставил «Дядю Ваню», экспериментируя с атмосферами, с мотивами, с третьими, четвертыми, двенадцатыми планами, и мы с артистами, кажется, вышли на новый для себя уровень понимания психологического театра. Но, чтобы развиваться, надо пробовать что­то совершенно другое. Тогда театр не плесневеет, не зарастает коростой, живет.

ШОА актеры разделяют твои взгляды?
— Ты хочешь сказать, что они, как и все общество, стали прагматичнее? Да, о душе мы меньше говорим. И, конечно, те же 30 лет назад невозможно было представить ситуацию, чтобы актер не явился на репетицию, поскольку у него в это время, например, съемки в рекламе. Но с другой стороны, по моему, актеры стали собраннее и намного мобильнее. Сегодня для большинства из них не существует проблемы с двух репетиций войти в спектакль. Они приходят на площадку, выучив свои реплики, а не дурят тебя байками о том, что, мол, текст запоминает не голова, а ноги. Они меньше пьянствуют. Лозунг «мы артисты, наше место в буфете» совсем не популярен. Возникла конкуренция. Артисты стараются держать себя в хорошей физической форме. Понимают значение ремесла, хотя, говоря по правде, это не всегда сочетается с чувством меры и вкуса. Но хороших исполнителей в Киеве очень много. А вот с молодыми режиссерами беда. После Андрея Жолдака, Юрия Одинокого, Дмитрия Богомазова — зрелых, 40¬летних постановщиков — фактически ни одного нового имени не назовешь.

Лицемерие, продажность, привычка ко лжи обязательно вылезают на сцене

ШОИ чем ты это объясняешь?
— Одна из причин сугубо экономическая. Театр, в отличие от телевидения, рекламы, презентаций, корпоративных вечеров, не приносит быстрые деньги. А сил забирает много. В театре надо три­четыре месяца усердно работать, чтобы получить хоть сколь­нибудь пристойный результат, а вечеринку можно организовать за два­три дня. И, во¬вторых, есть проблема мастеров, педагогов. Отсутствие учителей. Ведь кого¬то каждый год принимают в институты. Не верю, что среди этих ребят абсолютно нет талантливых людей. Скорее, с ними делают что­то не то. Вот случай: пару лет назад ко мне в театр на практику пришли студенты отделения режиссуры Университета культуры Поплавского. И одна девушка, заметь, студентка 3 го курса, спрашивает: а в чем суть режиссуры? Я что­то стал говорить об интерпретациях. А она удивляется: зачем они, есть же написанный текст. Да, отвечаю, но ведь важно и то, как его произносить. А она мне: «Да есть же ремарки». И тут я просто остолбенел: ведь правда, есть текст, есть ремарки, чем же я всю жизнь занимаюсь? Беда не в том, что этой девчушке за три года обучения не объяснили азбуку профессии, трагедия, что ей не привили вкуса к независимости и риску. Ведь режиссура — профессия дерзких и даже в чем­то авантюристичных людей. Тут не должно быть табу. Если считаешь необходимым, играй в бассейне, на крыше, в подвале. Игнорируй текст, ломай его. Что бы ни говорили о Жолдаке, но он рискует — и побеждает. А у молодых не хватает такого куража и отваги. И виноваты в этом, убежден, и их педагоги, не объяснившие ученикам, что режиссер — сам себе закон. Что это авторское искусство. Что лучше скандал, чем серость.

ШОЖолдак устраивает настоящие художественные провокации, а в итоге часто вызывает к себе едва ли не ненависть коллег.
— Здесь проблема в ментальности. Нам очень мешают двигаться, не только в театре, некоторые национальные черты. И в первую очередь, зависть. У нас никто друг друга не поддерживает. Нет осознания того, что чей­то успех у местных спонсоров или на гастролях за границей помогает всем нам. Открывает шире двери каждому. Мы должны друг друга хвалить, а у нас, мягко говоря, все происходит наоборот. Это отражается и на творчестве. Лицемерие, продажность, привычка ко лжи обязательно потом вылезают на сцене. Очень многое коренится именно в морали. Вот приходит ко мне один хороший артист и начинает поливать моего коллегу, отметая любые мои аргументы в его защиту. А завтра тот режиссер предлагает ему работу на 200 долларов, и он, высунув язык, чтобы, не дай Бог, не обогнали другие, бежит к нему репетировать. Я понимаю, что живем мы трудно. У каждого есть дети, старые родители, кто­то болеет, кто­то учится, деньги нужны. Но ведь надо понимать и то, чем ты их оплачиваешь. Как там у Чехова? Было два порядочных человека на весь уезд — и тех жизнь засосала… Я же до сих пор уверен, что в жизни все следует делать на максимуме. Делать с сердцем, и не жалеть времени, чтобы достойно сделать то, за что взялся. Даже если кто­то рядом делает это быстро и неряшливо, получая такие же деньги. То есть, пока тебе стыдно за плохо выполненную работу, ты имеешь шансы сделать что­то путное.

ШОВ общем, хотя ты и декларируешь театр как ремесло, без идеалов в нем, однако, не обойтись.
— Если мы говорим о художниках, а не о людях, которые просто зарабатывают себе на хлеб, то думаю, что заниматься искусством надо скрупулезно. Потому что когда ты к чему¬то начинаешь относиться внимательно, то обязательно выходишь за пределы объекта, который изучаешь. Кажется, Вагнер сказал, что сам объект на сцене нам интересен прямо пропорционально тем связям, которые уходят за кулисы. Когда ты по этому объекту определяешь большее. Как файл, где за одним словом, одним нажатием пальца на клавишу вдруг открывается целый пласт. Реальных жизненных проблем в том числе. Хотя в чистом виде говорить о социальных проблемах я не люблю.

ШОНо при выборе пьесы что тебя волнует? И почему ты все чаще ставишь современные пьесы?
— Потому что молодые режиссеры не хотят ставить пьесы ровесников, а драматурги не доверяют молодым режиссерам. Я мог бы отшутиться и иначе, сказав, что классику, к примеру, моих любимых Шекспира и Брехта, я понимаю. Но проблема, действительно, в том, что новая драма диктует театру какие­то новые законы. Я впервые сильно почувствовал это, когда ставил в Театре имени Леси Украинки пьесу Керил Черчилл «Количество. Все его сыновья». До этого я думал, что современная драматургия сводится к каким­то внешним атрибутам — мобильные телефоны, новый жаргон, кислотная музыка. А этот материал показал, что, на самом деле, это совершенно иное мышление. И для меня только здесь сейчас лежат открытия.

ШОДля этой драматургии характерен какой­то новый тип героя?
— И новый тип героя, и новый способ диалога, и новое отношение к сценическому событию. В свое время Чехов вынес за сценические подмостки событие, и это привело к революции в театре и драматургии. А Керил Черчилл вынесла за рамки текста главные слова. Пьеса написана так, что зритель вместе с актерами как бы их восстанавливает, он принципиально иначе включается в действие. Я думаю, сегодня главное — поиск новых коммуникаций между зрителями и сценой. А в связи с этим необходимы новые технологические приемы, новые методы диалога. Публика очень сильно изменилась. Если раньше мы говорили, что театр — это кафедра, с которой можно сеять разумное, доброе, вечное, то сегодня надо признать, что к подобным заявлениям зритель относится с большим сомнением. Он стал значительно более информированным, скептичным и ироничным, он уже не верит в актерскую риторику. И когда я говорю о новой драматургии, я имею в виду прежде всего поиск новых коммуникаций. Я вообще хотел бы попробовать делать спектакли в форме чаепитий, играть их на пленэре, в нетрадиционном пространстве. Вообще надо меняться. Потому что иногда кажется, что страна уже живет пусть в недоразвитом, но капитализме, а театр продолжает существовать в развитом социализме. Но мы живем уже в другом мире. Среди моих пока что невоплощенных идей есть и постановка «Повелителя мух» Голдинга с беспризорными детьми. Мне кажется, что обычные, воспитанные в семье дети вряд ли способны сыграть такой текст. Здесь нужен принципиально иной опыт. Который, увы, имеют уличные пацаны. Кстати, ты знаешь, что бездомных детей сегодня в Украине, по статистике, больше, чем после окончания Второй мировой войны, около 220 тысяч. Из них 30 процентов вообще не имеют документов, даже свидетельства о рождении. То есть эти дети как будто не существуют. Это тысячи людей, с которыми можно творить что угодно — использовать как убийц, и их даже не будут искать, продавать в сексуальное рабство или на трансплантацию органов. Но эти дети не просто выживают. Они размышляют. Знаешь, что сказал один этот юный бродяга, когда его спросили: «Кем ты хочешь быть?» Он ответил: «Мне все равно — я хочу быть». Вот тебе и современный Гамлет!

беседовал Сергей ВАСИЛЬЕВ
фото Наталии Машаровой

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 45235 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode