шо нового

Александр Гаррос: Литература — это армия
17:01/01.01.2009

Писатель Александр Гаррос рассказывает писателю Захару Прилепину о фантастическом гетто, городе монстре Москве и фальшивых клонах Эдуарда Лимонова.

ШО Саш, сколько лет уже нет проекта Гаррос-Евдокимов?
— Два с половиной года.

ШО Евдокимов за то время уже два романа написал, а Гаррос ничего не пишет. Это лень или что?
— Отчасти лень — но вообще радикальная смена жительства повлияла и загруженность журналистикой.

ШО Со стороны вот какая картина может сложиться: парни получили «Национальный бестселлер», продали права на переводы своих книжек в 15 стран, у них от радости снесло крышу, и они вскоре перестали писать вовсе. Не было такой истории у вас? Не повлияла ли на тебя дурно ваша слава?
— На меня это повлияло исключительно положительно, потому что я получил некоторое количество денег.

ШО Да там фигня какая-то с «Нацбеста», на двоих-то.
— Но там еще за иностранные права какие-то деньги заплатили.

ШО То есть премия не повлияла?
— Ну, приятно было. Самооценка немножко повышается. Потому что ты сначала думаешь, что написание этой самой прозы — это личная блажь, и проза скорей всего издана не будет — особенно когда тебя футболят в десяти издательствах.

ШО А у вас так было?
— Мы посылали «(Голово)ломку» в девять издательств — и все они нас либо проигнорировали, либо с разной степенью вежливости послали подальше. В паре издательств предложили поработать литературными неграми. «Этот ваш роман не проканает, конечно, — сказали. — Но мы видим: вы писать умеете — давайте, может быть, другими вещами займемся…» Поэтому, конечно, был контраст: нас издали, потом довольно быстро дали премию… Повторюсь: я не склонен приписывать себе слишком много достоинств — интеллектуальных, человеческих и так далее — но я думаю, что некоторая степень трезвости в оценке самого себя у меня есть. Ну, дали и дали «Нацбест». Понятно, что это флуктуация отчасти по заслугам, отчасти не по заслугам: некое случайное событие, на основании которого нельзя построить законов.

ШО На твой взгляд, вообще в России премиальный процесс адекватен литературной ситуации? Есть приличные авторы и удачные тексты, которые незаслуженно пролетают «мимо кассы»?
— Процесс адекватен реальной ситуации. Сейчас много достойных людей получают премии. Заявить, будто у меня есть для вас другая прекрасная литература — невозможно. Но сказать, что этот процесс совершенно удовлетворительный, тоже невозможно — потому как, например, нет существенного влияния премий на продажи. Хотя куда больше меня огорчает, что литература до сих пор делится на жанровые и тусовочные гетто. Что-то в жанре фантастики до сих пор очень редко рассматривается как серьезная литература, а люди, которые читают фантастику — тоже составляют как бы отдельное сообщество; ну и так далее.

ШО Об этом много говорят сами фантасты, у которых, как мне порой кажется, выработался даже некий комплекс неполноценности. Я как-то был на одной совместной телепрограмме с целым выводком фантастов, так они просто криком кричали, что они и есть — настоящая литература, ибо их читают читатели.
— Это херня.

ШО И как правило, наша фантастика — плохая литература.
— Как правило, к сожалению — да. Но у нее был отличный шанс. Были эти ребята из четвертой волны — в основном прямые или косвенные ученики Стругацких: Слава Рыбаков, который начинал как очень хороший писатель, и перестал им быть; Лазарчук, который на самом деле не то чтобы испортился, а просто перестал заниматься нормальной литературой — начал писать какие-то космические оперы и сериалы, которые сложно воспринимать. Вот такие люди были. Но в итоге фантастика превратилась в нечто, на фоне чего Сергей Лукьяненко, у которого хорошая фантазия, — действительно выглядит могучим корифеем, хотя писатель он, прямо скажем, довольно посредственный. Тем не менее это печально еще и потому, что даже если появляются талантливые люди, пишущие фантастику, — они так и остаются в этом гетто и в итоге заражаются общей проказой: начинают делать то, что делают все остальные. Болото засасывает.

ШО Касательно гетто… Ты никогда не говоришь о «толстожурнальной» литературе и о разделении литературы на либеральную и почвенническую. Эти вопросы в принципе тебя не волнуют? Ты не хотел бы получить некую «толстожурнальную» биографию, как писатель?
— Нет, меня это совершенно не интересует.

ШО Но в России это всегда некое подтверждение статуса «настоящего писателя».
— Меня мало волнует статус «настоящего писателя», равно и все, что с ним связано…

ШО А почвенники и либералы тебя интересуют?
— Мне кажется, это устаревшая оппозиция, она условная, потому что — проехали, другой мир, и оппозиции в нем могут быть куда более жесткие. Я вообще не очень понимаю, какую концепцию артикулируют что почвенники, что либералы — что за этим стоит?

ШО Пелевин и Быков уже в 90 е годы вполне убедительно писали, что и первые и вторые в крайностях — схожи, в крайностях — неприятны; мало того: сама система их координат не работает….
— …И ничего не объясняет.

ШО Хорошо. Есть ли у тебя, как у человека с определенной эстетикой и с определенными взглядами, оппонент в литературе. Или тебе по фигу вся эта наша литература, и никому ты оппонировать не собираешься?
— Нет, мне совершенно не по фигу; другое дело, что так сложилось: я в последнее время читаю то, что мне так или иначе интересно и так или иначе нравится — будь даже у меня к этому масса претензий. А литературу, которая меня бы раздражала — я просто ее не читаю. Благо, выбор большой — ты всегда можешь взять то, что… не вызывает у тебя…
Нет, я пытался читать Сергея Минаева: первую книгу осилил, вторую только наполовину — просто для того, чтобы взять у него интервью.

ШО Плохая литература?
— Ну, плохая, да. И вызывающая активнейшее раздражение, наверное, еще и потому, что отчасти это на том же поле делается, на котором мы с Лехой работали в «(Голово) ломке» — но с совершенно другой позиции. Лирический герой Минаева — искусственный гомункул офисно-клубно-кокаинового мира, который почему-то считает, что он лучше других гомункулов и даже едко и вполне метко их критикует, при этом не умея предложить ничего другого. По прочтении любой из книг Минаева остается неясным одно: ну хорошо, все дерьмо, а ты — автор — почему-то в белом, а почему? Скажи, почему ты в белом? Но это скорее раздражение не идеологическое. Потому что говорить, будто в России существует серьезная гламурная идеология, довольно смешно. Мне вообще кажется, что проблема гламура высосана из пальца. Какой, на хер, гламур: отъедьте, пожалуйста, от Москвы на 50 километров, я уж не говорю на 250, я уж не говорю на 2500.

ШО А Москва — гламур?
— Москва — это не гламур. Москва — это что-то, перенесшее тяжелейшую мутацию радиационного свойства и превратившееся в город монстр. Уж не знаю, что выступило мутагенным фактором, может быть, избыточное количество денег. Москва живет ради себя, а населяющих ее людей использует как некое рабочее тело. Те люди, которые бегают там, пилят и рубят бабки — они в общем-то это не для себя делают, потому что удовольствия от такой жизни не получают даже наиболее богатые из них.

ШО А идеальная жизнь Саши Гарроса — как она выглядит?
— Я бы хотел зарабатывать на жизнь либо написанием книг, либо написанием сценариев. В идеале вообще было бы заняться кинорежиссурой. Я не хотел бы быть привязанным к какой-то определенной работе, какой-либо географии — хоро
ШО бы часть времени проводить где-нибудь в Европе: есть пара городов, в которых я в основном хотел бы жить, и они не в России. Это Барселона, это Лиссабон. Я люблю Испанию, и люблю Португалию — это мои личные пристрастия. В Италии мне все-таки шумновато, а мне как-то дорога эта дистанция между людьми. При этом я хотел бы иметь возможность проводить столько времени, сколько мне хочется, в России — я говорю по-русски, я думаю по-русски, я пишу по-русски, моя аудитория находится в России — никуда мне от этого не деться.

ШО Тут как-то проходил круглый стол в журнале «Афиша», где собрались видные литераторы нашего поколения: Лев Данилкин, Алексей Иванов, Анна Козлова, и вы там тоже были с Анной Старобинец, и еще кто-то. В числе прочего, на круглом столе прозвучала мысль о том, что определяющее и самое сильное влияние на всех нас оказал Эдуард Лимонов. И все, в один голос, согласились.
— Да, такое было. Да, это правда. Но нас с Лехой это все-таки касается в меньшей степени. Разве что использование мата в «(Голово) ломке», но и это не Лимонов придумал.

ШО Но, тем не менее, утверждение о влиянии Лимонова ты находишь верным.
— Да, однако я не думаю, что это очень хорошо. Понимаешь, он не принес вреда, но он принес соблазн, которые очень многие приняли. Лимонов прекрасный писатель, но метод Лимонова, взятый в отрыве от самой личности Лимонова, человека наблюдательного и талантливого, при всем эгоизме его текстов — совершенно незацикленного на себе…

ШО Браво! Предельно точно. Извини, я не в силах сдержаться и тебя перебью. Молодые люди, копирующие Лимонова, не понимают одной из важнейших составляющих его текстов — того, что он замечает, видит и даже любит людей вокруг себя. Он умеет любить, умеет сопереживать, страдать умеет. А у его адептов, последователей и прочей «графомании» — нет кроме них самих никаких людей вообще. У них даже женщин нет, у них есть только они, любимые в своей мелкой порочности, со своим бесконечным душевным онанизмом. Они не видят ничего! У Лимонова заимствуются исключительно внешние вещи.
— Вынужден полностью с тобой согласиться, потому что Лимонов очень внимателен и чуток к деталям. Мне вообще больше всего нравятся лимоновские рассказы. Это иногда настолько точные слепки реальности! — причем дана и сама реальность, и слепок с автора, который реагирует на эту реальность. А все, кто подражают Лимонову, за редчайшим исключением — они, как правило, озабочены только собой, причем лепят себя вообще безо всякого столкновения с реальностью.

ШО Им кажется, что они безумно интересны.
— Им кажется, что они не хуже Лимонова. Лимоновым быть очень трудно, и Лимонова очень легко имитировать. Чем они все и занимаются. Поэтому, мне кажется, несмотря на то, что вменяемым людям он дал очень много хороших литературных уроков — для людей невменяемых он стал довольно ложной иконой. Не потому что с ним что-то не так, а потому что с ними что-то не так.

ШО Быть может, надо бы сначала пожить Лимоновым, а потом уже описывать себя как Лимонова.
— Знаешь, даже если они «поживут им» — я не уверен в результате.

ШО Но они и не собираются так жить!
— Да, они и не собираются.

ШО Иногда хочется сказать им: может быть, вы сначала хотите попробовать пожевать эмигрантский хлеб или похлебать тюремную баланду… может быть, вы хотя бы влюбитесь в кого-то так, что жизнь своя всерьез покажется вам ненужной и недорогой… может быть, вы подставите башку под несколько ударов — и вот только потом уже вы будете «как Лимонов»? Но нет, молодые люди, которых я читал великое множество, уверены, что они могут быть Лимоновым только потому, что у них тоже есть половой орган, к которому они испытывают большое любопытство. Но этого органа для литературы крайне недостаточно… И вот у меня, к слову, возник вопрос по поводу писательской биографии. Биография нужна Саше Гарросу?
— Мне она нужна. Но это не абсолютное правило. Наверняка, бывают какие-то люди, у которых настолько буйная фантазия, что эта фантазия заменяет биографию — и то, что получается в зоне контактов фантазии с реальностью и отливается в книжку — оно интересно само по себе.
Я не могу похвастаться войной или тюрьмой в моей биографии — но я и не пишу о том, чего не знаю. Понятно, например, что наши с Лехой попытки писать про реальность под каким-либо углом — они были несостоятельны без нашей журналистской работы — без того, что мы достаточно много видели.

ШО Нынешнее состояние литературы в России хоть как-то адекватно нашему времени? В состоянии ли современная литература справиться с хаотизированным пространством вокруг нас, с разломом бытия?
— Думаю, нет. Думаю, есть огромный дефицит людей, которые способны трезво видеть реальность и переплавлять ее в какое-то искусство, которое было бы чуть больше чем публицистика, чуть больше чем обозначение дерьма в виде дерьма. Дефицит есть и должен чем-то заполняться. Я не могу сказать, что с русской литературой так уж все плохо, но говорить о каком-то расцвете и прорыве мне тоже кажется преждевременным. Еще и потому, что любая состоятельная литература — она в каком-то смысле как армия. В армии должно быть много всего, и все должно работать сравнительно хорошо — у нее должны быть крепкие обозники, нормальная пехота, умеющая шагать, наступать, отступать и рыть окопы, должны быть спецназы и десантные подразделения, танки, артиллерия и т. д. У современной русской литературы есть неплохой спецназ — в зависимости от вкуса можно назвать от семи до тридцати имен; все остальное довольно отвратительно. У меня вызывает опасения литература, где нет хорошего, плотного жанрового сегмента — а не отстойного. Литература, в которой нет множества подвидов писателей, подвидов прозы.

ШО Как в России с критикой обстоят дела?
— С критикой плохо, но, я думаю, подобная ситуация везде, а не только в России. В России есть некоторое количество адекватных критиков, и этого достаточно. Например, Лева Данилкин: притом что я в половине случае радикально не согласен с его оценками. Но это человек, имеющий собственное представление о литературе, о сущности и роли писательства, у него внятная система критериев — субъективная, да, но другой не бывает; и он умеет писать.

ШО У тебя никогда не возникало ощущения, что писательский мир слишком уж преисполнен раздражения и зависти? Что каждый второй здесь, видя чужой успех, втайне мыслит словами известного киногероя: «На его месте должен был быть я!»
— Мне повезло, наверное, с моими друзьями и знакомыми из мира литературы — вблизи себя я такого не встречал.

ШО Ответь мне прямо: ты верующий?
— Нет. Притом что крещен. По-видимому, я то, что называется пошлым словом «агностик».

ШО Хорошо, как агностик, скажи мне: небо становится ближе? У меня есть ощущение, что Бог смотрит на нас уже в упор, так как устал от нас. И если мы делаем что-то дурное, он наказывает нас немедленно, не откладывая наказание надолго, как в иные, седые времена.
— Я не знаю, божественные ли это законы или законы физики, но людям действительно прилетает за то, что они делают.

ШО И тебе прилетает?
— И мне прилетает, и будет прилетать. Но я не уверен, что это надо объяснять метафизическими и эзотерическими терминами. Возможно, все вполне исчерпывается физическими законами.

ШО Очень веселые физические законы, надо сказать. Очень тщательно разработанные.
— Мне божественная теория представляется эстетически более красивой. То, что все вокруг — лишь стечение случайных обстоятельств, как-то менее интересно, если предположить, что за этим стоит некий высший сюжет. Но… я с опаской отношусь к высшим сюжетам.

беседовал Захар ПРИЛЕПИН
иллюстрации Грыця Эрде

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 26824 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode