шо нового

Линор Горалик: Муза невроза
17:01/01.05.2009

В литературу она вошла через черный ход интернета и какое­то время считалась настолько виртуальным персонажем, что многие сомневались в самом факте ее существования. Линор Горалик — мастер на все руки и на всю голову. Она пишет стихи, прозу, стихи в прозе, прозу в стихах, эссе, культурологические статьи, авторские колонки, романы в соавторстве и без оного, рисует фрейдистские комиксы про зайца и его друзей, грелку и отбивную. Оказывается, главная цель всех этих занятий — справиться с собственными неврозами. Об этом Линор честно рассказала нашему литературному обозревателю Юрию Володарскому.

ШО Линор, давайте я начну с комплимента. Вы фантастически красивая женщина.
— Вот это дорогого стоит.

ШО Я в вас заочно влюблен…
— Ой, как трогательно!

ШО Все, сейчас гадости буду говорить. Раньше вы ведь не были такой красавицей. С вами произошло какое-то удивительное внешнее преображение!
— Это бывает.

ШО Внешняя перемена, которая с вами случилась, соответствовала некой внутренней?
— Тут надо сразу сказать: я не высокодуховное существо.

ШО Это хорошо — я боюсь высокодуховных существ.
— Во мне не происходят метафизические перемены, моя душа не живет сложной жизнью, со мной не разговаривают потусторонние силы. Я всего лишь частное лицо. Со мной происходит то же самое, что и с любым частным лицом. Мне легче всего говорить о простых вещах — о сложных я ничего не знаю.

ШО Ваши тексты, хоть и рассказывают о простых вещах, всегда дают выход в метафизику, извините за сложное слово.
— Я, как и любое смертное существо в своем уме, склонна задумываться о душе. При этом меня интересует крайне узкий диапазон вопросов. Можно сказать, единственный вопрос, который интересует меня по-настоящему, — это повседневная практика жизни в аду. Собственно, больше я ничем не интересуюсь, ничего не понимаю, ни о чем писать не умею.

ШО Ад, разумеется, это наша с вами повседневность?
— Абсолютно. При этом структура ада приемлема: можно чувствовать себя вполне довольным жизнью. Практика выживания в аду, как и любая другая практика выживания, состоит из маленьких вещей и не представляет собой сложных философских концепций.

ШО Этот ад хоть иногда кажется вам раем?
— Каждый божий день. Мне вообще кажется, что я очень счастливый человек.

ШО Откуда вдруг в вашей жизни взялась литература? Вы ведь по профессии компьютерщик.
— Тут тоже обошлось безо всякой мистики. Мой знакомый Леня Делицын, который тогда жил в Штатах, делал конкурс «Тенета». Мы много общались в IRC, Ленька показал мне тексты, которые ему прислали, они произвели на меня впечатление очень простых, и я сказала: «Леня, я тебе за два часа наговнякаю таких десять штук». Он ответил: «Наговнякай». Я наговнякала. Они были чудовищно плохи, но я почувствовала, что такое говняканье меня развлекает.

Попробовала говнякать дальше, и тут выяснилось, что если не говнякать, а работать, то это занятие делает мою жизнь более выносимой.

ШО Когда это случилось?
— Году в 96 м или в 95 м.

ШО А когда к вам пришло ощущение, что вы, так сказать, литератор?
— Никогда. И я надеюсь, что, с божьей помощью, никогда и не придет.

ШО Хорошо, давайте переформулируем. Когда вы поняли, что написание текстов занимает бОльшую или просто большУю часть вашей жизни?
— За год этого занятия я поняла, что это мой единственный способ конвертировать неврозы.

ШО Ваши записи в Живом Журнале резко контрастируют с вашими литературными текстами. Последние выказывают совершенно трагическое мировосприятие. А то, что вы пишите в дневниках — безумно смешно и легко.
— Спасибо. На самом деле, я существо депрессивное и использую тексты для того, чтобы сливать наиболее тяжелые переживания. Это просто разные каналы невроза, два разных модуса речи.

ШО Линор, приоткройте страшные тайны ваших дневников. Скажем, о Саше Гаврилове (литературный критик, главный редактор газеты «Книжное обозрение», — прим. авт.) нам кое-что известно, а вот Агата — это настоящий живой человек?
— Да. Хотя то, что я пишу про нее, про Гаврилова, да и про всех остальных, обычно не имеет никакого отношения к реальности.

ШО Неужели все эти шутки сами придумываете?
— Придумываю, аранжирую другие истории, которые происходили с другими людьми. С Гавриловым у меня договоренность, что я могу использовать его в качестве персонажа как угодно, не спрашивая разрешения. С Агатой почти то же самое. Конечно, это текст, просто представленный в формате дневниковых записей.

ШО Ваша проза похожа на поэзию, а поэзия на прозу. Получается некий особый жанр.
— Ну, людей, пишущих на грани поэзии и прозы, сейчас очень много. Поскольку меня не слишком интересует жанровая принадлежность текста и мне не важно соответствовать канонам, я могу себе позволить некоторую лабильность.

ШО Линор, а почему вы стали Линор? Вы же от рождения Юлия.
— Расплачиваюсь за ошибки молодости. Это имя досталось мне в подростковом возрасте: меня так называл человек, в которого я была влюблена, бла-бла-бла… В общем, я отказалась отзываться на другое имя, а потом уже было поздно. Я для всех Линор, а Юлия осталась семейным именем. У меня и в паспорте двойное имя: Линор-Джулия.

ШО С чем был связан ваш переезд из Израиля в Москву? Здесь для русского литератора, извините за бранное слово, среда питательней?
— Конечно. Надо находиться в языковой среде. Я не планировала переезжать, то есть не планировала жить в Москве большую часть времени.

Просто ехала по контракту на три месяца сделать некоторую работу, а когда эта работа закончилась, решила, что остаюсь.

ШО Насколько комфортно вам в Москве? По моему, жить в России последнее время как-то не очень приятно…
— Вы знаете, я часто думаю, что это история из разряда «с милым рай и в шалаше». Я живу здесь с языком, а не со страной, и, конечно, страна большой радости мне не приносит. А люди и язык — приносят.

ШО От страны приходится абстрагироваться?
— Ни в коем случае. Если от страны абстрагироваться, пребывание в ней становится бессмысленным. Хотелось бы, чтобы все выглядело иначе, но что есть, то есть.

ШО Вы родились и выросли на Украине, в Днепропетровске. Это имеет для вас какое-то значение?
— Да. У этого города была своя специфика — это был так называемый «культурный город». Я выросла в типовой среде советской интеллигенции, что ценно при всех ее минусах. Впрочем, минусы эти тоже ценны. Для меня очень много значили люди, которые меня окружали. Кроме того, остаточное знание украинского дает возможность читать по-польски, по-белорусски. Мне кажется, мое поколение выиграло от того, что застало кусок Советского Союза.

ШО В каком смысле?
— Мы видели вещи, которые другие не видели. Мы понимаем другую логику, мы знаем другой быт. Наш опыт шире.

ШО Многое из этого опыта нам не хотелось бы больше видеть…
— Да, нам неприятно думать о том, сколько мы приемлем из всего этого, сколько мы ценим. Однако негативный опыт — это тоже опыт.

ШО Вы писатель с гражданской позицией. Эта позиция каким-то образом касается Украины? Интересуетесь ли вы тем, что там происходит?
— Я не слежу за событиями. Не чувствую, что это моя родина, и испытываю интерес только вчуже. Хотя интерес к Украине у меня, конечно, больше, чем к Молдавии.

ШО Линор, а у вас вообще есть родина? Вы можете сказать о каком-нибудь государстве: «Это моя страна».
— Нет, и рада, что нет. У меня нет Родины, но у меня есть Дом. Это дом моих родителей. Причем неважно, где он находится географически.

ШО Ваши тексты иногда настолько личные, что страшно становится. Например, стихотворение о нерожденном ребенке. Мало кто способен на такую искренность.
— Думаю, что каждая женщина чувствует нечто подобное. А вообще-то я человек крайне приватный. Думаю, моя личная жизнь не просто никого не касается — она еще и никому не интересна.

ШО Можно ли считать, что ваши тексты — это преодоление собственных страхов?
— Скорее, как я уже говорила, это канализация неврозов.

ШО В этом смысле роман «Нет», который вы написали вместе с Сергеем Кузнецовым, это канализация страха перед будущим?
— Нет, конечно, это чистая love story, совершенно по-разному разыгранная: любовь такая, любовь сякая. Это история про сильные эмоции, сильные привязанности, и для меня там больше ничего нет. Просто антураж построен так, чтобы история звучала.

ШО Да, но воспринимается он как еще одна антиутопия, каковых сейчас очень много в русской литературе.
— Сейчас во всем мире есть ощущение близкого п...деца. Интересно, что оно некоторым образом продуктивно.

ШО А в чем продуктивность?
— Не бывает никакого п...деца — бывают сильные перемены. Если говорить с точки зрения частных лиц, конечно, хочется, чтобы ничего не менялось и все было более менее мирно и стабильно. Если же говорить с точки зрения исторического любопытства, будет что-то другое, и мы это другое застанем, если переживем нынешнее. Во всей истории с финансовым кризисом я в выгодном положении: от меня никто не зависит. Я одинокий человек. Мои родители находятся в одной из самых социально защищенных стран мира. Мне заботиться не о чем. Я сама по себе.

ШО Вот вы сами по себе, а оба романа написали в соавторстве. Почему так получилось?
— Потому что вдвоем работать интереснее.

ШО А как вы это делаете? В смысле технически?
— Когда мы писали роман с Сережей, сначала все очень подробно вместе придумывали, каждый писал свою часть текста, а потом мы все это монтировали. Когда писали с Юркой, в смысле со Станиславом Львовским, мы разделили будущий текст на куски, кому что больше хочется, просидели, запершись в одной квартире, десять дней и написали роман. Теперь уже не можем восстановить, кто что писал. Сейчас я пишу роман сама, но вообще я люблю делать какие-то вещи с кем-то еще.

ШО Не обойтись без вопроса о литературных корнях. Кто на вас повлиял?
— В прозе это прежде всего Набоков, Саша Соколов, как ни странно — Томас Манн и, безусловно, Ивлин Во — наверное, больше всех предыдущих. В общем, ничего экстравагантного, никакого Лавкрафта. Впрочем, я не читаю прозы уже много лет. Не по какой-то там особой причине, а из чистой идиосинкразии: смотрю в книгу, вижу фигу. Зато я бесконечно читаю всякий нон-фикшн и очень много поэзии.

ШО Если с кем-то вас и сравнивать из нынешних русских писателей, так это, пожалуй, с Петрушевской.
— О, это лестно.

ШО Вы тоже постоянно рассказываете житейские истории, у вас тоже в каждом тексте присутствует экзистенциальный ужас бытия, вот только Петрушевская гораздо чаще вас обращается к теме Бога. Что у вас с Богом, Линор?
— Я вполне верующий человек. Такой себе протестантского толка христианин, хотя и никоим образом не воцерковленный. За период сознательной жизни мне так и не удалось проникнуться связью между верой и религией с церковью.

ШО А вы пытались?
— Да, пыталась. Оказалось, с верой у меня все хорошо, а вот с религией и церковью как-то не очень. Я понимаю, зачем все это надо, но не могу никак к себе применить.

ШО Среди поэтов-писателей атеистов вообще не много.
— Мой папа еще в советское время говорил, что он не видел ни одного биолога-атеиста и ни одного генетика-атеиста. Видно, некоторые профессии, дают ощущение, что Бог есть. Вот просто есть, и что теперь делать? Никуда уже не деться.

беседовал Юрий Володарский
иллюстрация: кльон

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 34192 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode