шо нового

«Ошейник» для Кадникова
14:12/01.10.2006

Фотограф Александр Кадников под кураторским присмотром дизайнера Игоря Николаенко выпустил авторский альбом «Ошейник». Название по­кадниковски жесткое, насмешливое и вместе с тем аллегорическое. Ремешок, на котором висит на шее у профессионального фотографа камера, действительно похож на ошейник. Только вот «злую собаку» никак не усмиряет. Фотограф — это ведь охотник, ежеминутно готовый наброситься на реальность и с кровью откусывать у нее лакомые куски. Так что «Ошейник» надо понимать скорее как знак привязанности к своему воинственному ремеслу. Вроде весла на рабской галере

В личности Александра Кадникова удивительным и опасным образом соединяются фоторепортер и художник. Эта констатация никак не унижает репортера. Впрочем, не превозносит и художника. Им вообще, кажется, комфортно существовать вместе. Репортер, по роду занятий выполняя бесчисленные журналистские задания, шляется по городам и весям, щелкает артистов и политиков, нимфеток и милиционеров, дома и лица, дворцы и кладбища, презентации и потасовки, так сказать, алмазы и шлак, лед и пламень жизни. А художник потом помогает понять репортеру, что же он в действительности видел. Попросту говоря, осуществляет для него вивисекцию реальности.
Репортер «отстреливает» факты и физиономии мира для серьезных деловых изданий. Художник засел, как в блиндажелаборатории, в культовом, по мнению богемной и прочей что­то соображающей интеллектуальной молодежи, журнале «Наш». Там, в «Нашем», Кадникову устроили перманентный бенефис, предоставляя под его бесстрастно­саркастические снимки чуть ли не половину иллюстративной площади. А сейчас еще и помогли сделать книгу. По крайней мере, отбирал в нее снимки и монтировал их в концептуальные развороты арт­директор «Нашего» Игорь Николаенко.
Кадников, впрочем, в смысле интеллекта и сообразительности и сам не лыком шит. Пару лет назад свою персональную выставку он — явно с умышленным и дальним прицелом — назвал «Мишени», представ на ней эдаким «ворошиловским стрелком», без промахов палящим в реальность. Пораженный щелчком фотозатвора и превращенный в кадр факт или объект действительно словно становятся его личным трофеем. Впрочем, снимок у Кадникова — не просто приз, который получает фотограф, выхватывая у жизни куски плоти. Это для него в буквальном смысле похищение, воровство, налет. Не спасенная, а именно истребленная реальность. Превращая ее в артефакт, Кадников художник вроде бы, наконец, повергает Кадниковарепортера и торжествует над ним. И все же, пожалуй, это авторская иллюзия, самообман. Потому что, по правде говоря, Кадников­репортер очень помогает Кадникову художнику. Он заходит туда, куда художник зайти побрезговал бы, и смело и прямо смотрит на то, от чего художника, возможно, и стошнило бы.
Что сам фотограф думает о своей работе, попытался выведать у него корреспондент «ШО».

ШО Среди коллег ты кажешься экзотом, объединяя и репортажное, и концептуальное постановочное фото, моментальный кадр и выстроенную картину. Словно смотришь на ситуацию глазом, но тут же сканируешь ее мозгом. Как вообще возникает у тебя тот или иной снимок?
— Я стараюсь мыслить не проектом, а хорошим снимком. Он первичен. Если я вижу, что чего-то в жизненной мизансцене не хватает, то я достраиваю ее постановкой, как бы разыгрываю минисюжет. В книге, скажем, есть фотография человека с разбитой головой. Как она появилась? Иду однажды рано утром по Симферополю — и вдруг из тумана возникает человек, башка расквашена, кровь на лице — графическим пятном. Теоретически кадр отличный, но сама ситуация к съемке не располагает. Разминулись мы с ним, но через несколько минут он выплывает из тумана снова. Ну, думаю, если появится в третий раз — снимаю. И он выплывает. «Стой! — говорю. — На тебе два рубля. Позируй». Я прекрасно знал, что будет хороший кадр. Или вот такой случай. В Чернигове я случайно стал свидетелем того, как дети, балуясь, обстреливали нищего из игрушечных пистолетов. Пока я сориентировался, они уже чем­то другим занялись. Я дал ребятам на мороженое и попросил еще пострелять. И вышел очень хороший кадр. Нищий не ожидал их азарта, агрессии. И испугался понастоящему. Зрителю все равно — платил я или нет.

ШО Я как раз приверженец более непосредственного фото. Жизни врасплох. В постановочных кадрах мне чудится сугубо художественная тирания. Реальность как бы насильно корректируется.
— Нет, для меня здесь и речь не идет о каком­либо диктате. Репортаж хорош спонтанностью. А постановочная фотография — все же демонстрация моего сложившегося внутреннего мира, она вбирает весь творческий груз, который мной как человеком накоплен. Книги, фильмы, жизненные наблюдения — все откладывается в голове.

ШО Это естественно. Я вообще считаю, что фотограф должен иметь не только хорошие снимки, но и, условно говоря, идеологию. Он рассказывает о чем­то постоянно. Потому книга, как мы знаем по опыту западных фотографов, это далеко не всегда избранное. Один снимает джаз. Другой — горы. Третий — свои ноги в ванне тридцать лет кряду. То есть настоящий профессионал берет не только качеством, но и темой. Работает в каком­то русле. Он избирателен. Саша Гляделов, например, снимает, наркоманов и больных СПИДом, а Борис Михайлов — бомжей. Ты вроде бы к какой­то тематике специально не привязан, но образ мира на твоих фотографиях очень пряный и даже слегка патологический. Человек словно застигнут в пограничной ситуации. А как бы ты сам прокомментировал свое отношение к жизни?
— Хулиганское. Я не философ. Я снимаю и репортаж, и стебовую фотографию. Но мне всегда хочется с помощью достоверного снимка представить некую игру чувств.

ШО Как правило, провоцируя зрителя, на какую его реакцию ты рассчитываешь? Что хочешь артикулировать снимком?
— Наверное, я пытаюсь показать многогранность окружающего мира, как бы это банально ни прозвучало. Ценность при этом, по моему, представляет только неповторимый кадр, фотография, в которой заключена своя, как когда­то здорово сформулировал Коля Трох, послеистория. Снимок интересен тогда, когда ты посмотрел на него, а в голове у тебя родились какие­то аллегории, ниточки какие­то задергались, мифы какие­то вспомнились. Потому у меня существует железный принцип: сначала все снять, а потом отбирать. Это на самом деле большой труд. В наше время он, увы, нивелирован. Все стремятся что­то быстро снять и тут же продемонстрировать. При таком подходе рискуешь утонуть в хламе. На цифровую камеру ведь можно снимать километры. Отсюда парадокс: фотографов сегодня очень много, а хороших фотографий — мало. Благодаря легкодоступности, цифре, в фотографию пришло очень много случайных людей. Да, собственно, кто теперь не фотограф? У меня недавно была забавная ситуация. Я снимал пресс­конференцию Юрия Шевчука. Вдруг кто­то сзади хлопает меня по плечу. Подвинься, мол, парень, не мешай. Оборачиваюсь — а там барышня с мобильным телефоном. Я онемел от растерянности.

ШО Как, наверное, иногда люди немели перед твоими снимками.
— У меня рано сформировался иммунитет к негативным зрительским реакциям. Мы еще в училище с моим напарником Виктором Булычевым сделали выставку, которую директриса тут же приказала снять. Ну а в 1988 году случился мой первый настоящий скандал — с разгромными статьями в газетах, распоряжением Крымского обкома партии немедленно убрать «упаднические фотографии» с глаз долой. Там у меня, кстати, были снимки из сумасшедшего дома. Я там Новый год с пациентами встречал. Это, может быть, сейчас для меня фотография приобрела первостепенное значение, а раньше это было что­то попутное, ассистирующее жизни. Мне было просто любопытно где­то побывать и заодно поснимать. Психиатрическую клинику, к примеру. Но для публики эти фотографии оказались как страшный сон.

ШО «Чернушное фото», как тогда говорили…
— Меня еще во время съемок милиция задерживала. Я нищего снимаю. «Это еще зачем?» Грузят в «бобик». Только успевай пленку засвечивать. Но уже после шумного скандала, когда уже из КГБ на меня кляузу в газету написали, что­то изменилось. Вижу однажды, как мертвого грузят в машину. Достаю фотоаппарат. Милиция на меня кидается. Я показываю удостоверение. «А, Кадников, ну тебя на хер, иди отсюда».

ШО То есть славу ты рано изведал.
— И это большой плюс. Я до 20 лет успел получить прививку от звездной болезни, когда тебе кажется что ты гений и мир способен перевернуть. Лучше пораньше понять, что это не так. Это очень помогает. Я когда побывал в Москве на выставке Хельмута Ньютона, то подумал, что надо выбросить фотоаппарат. Сейчас, конечно, все устаканилось. Возраст дает опыт. Я знаю, на что способен. И умею оценить это в других. Вот мы тут говорили о Гляделове и Михайлове. Вроде бы оба они снимают социальные сюжеты, но мне Михайлов гораздо ближе. Гляделов констатирует больную тему, но в его снимках нет послеистории. А у Михайлова — есть. Ты проникаешься к этим людям как минимум жалостью. Меня очень впечатлили его фотографии нищих на библейские сюжеты.

ШО Но любимая тема фотографов — это, наверное, обнаженные девушки.
— Нет, для меня это все­таки портреты. Человек. Это очень сложный жанр. Кажется, может снять любой — на «мыльницу», на мобильный телефон. И все же, при кажущейся легкости, таких снимков очень мало. А с девушками иногда хлопот не оберешься. В книге есть фото из серии «Дольче Вита», которую мы делали для журнала «Наш». Снимали весело. И модели голенькие веселились. А когда все это вышло, начались проблемы. У одной из них муж банкирбандит, а у другой — милиционер. Как в кино. И звонки: «Мы тебя зароем».

ШО Они что, не знали, чем их подруги занимаются?
— Не в этом дело. Знали. Но эти барышни на снимках поданы не как моделикрасавицы, а просто как обнаженные объекты. Я месяц в вечернее время суток не выходил из дома. Потом утряслось. К этому, впрочем, пора бы и привыкнуть. Ведь вообще, когда достаешь камеру, мир вокруг тебя меняется. Все внимание переключается на тебя. И ситуации от этого возникают самые непредсказуемые. Иногда просто не решаешься снимать. Иногда приходится уносить ноги. Недавно мне вслед даже камнями швырялись. Рыболовы. Не удержался — захотел снять их застолье. Пожалел, что камеру достал. Хотя картинка была весьма живописная.

ШО Видишь, работа фотографа все равно связана с мгновением, секундой.
— Да. Но можно в эту секунду попивать дома чай, а можно где­то под дождем в глуши делать кадр. Эти секунды имеют совершенно различный эффект. Поэтому первая заповедь фотографа — не лениться. Волка ноги кормят. Надо ходить, искать. Фотограф — вообще работа не сидячая. Болит голова или нет — вперед. Я все же не идентифицирую себя с фоторепортером. Наверное, я ближе к фотохудожнику. Мне ехать кудато, тему делать в напряг, хотя я понимаю, что это надо: и проще снимки продать, и выставку сделать, — но лень. Приходится себя заставлять.

ШО Однако фотоаппарат всегда с тобой?
— Это правило: аппарат должен быть всегда легко доступен. Ситуация возникает неожиданно — надо быть к ней готовым. И не лениться и не стесняться. Лучше снять, а потом извиниться, если неудобная ситуация. Я вот вчера свадьбу снимал. А там бабушка нищая с флажками Украины. Как такую пропустить? Хотя счастливые молодожены мне попеняли за то, что отвлекаюсь на чепуху.

ШО Нет ли у тебя ощущения, что в фотографии, как, скажем, в литературе, все уже описано и теперь можно создавать что­то оригинальное только благодаря иронии или деконструкции? Мир описан, а ты только монтируешь, трансформируешь и перекомпоновываешь уже известные его фрагменты.
— С одной стороны, так дело и обстоит: багаж искусства под завязку забит. С другой стороны, все­таки неповторимость мгновений жизни никуда не исчезла, и рассмотреть их может именно взгляд фотографа.

ШО Фотография для меня сродни театру, она не только сконцентрирована на ежесекундно возрождаемой и гибнущей жизни, но и интуитивно предвосхищает ее дальнейшее движение.
— Параллель правильная. На хороший спектакль ведь можно ходить и ходить, и каждый раз получать наслаждение. К тому же человек все равно всегда остается главной новостью.

Беседовал Сергей ВАСИЛЬЕВ

рейтинг:
5
Средняя: 5 (2 голосов)
(2)
Количество просмотров: 25030 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode