шо нового

Алина Витухновская: «Я хочу быть Иисусом Христом зла, распятым на свастике…»
14:12/01.09.2006

Есть поэты, которым не следует существовать вне своих текстов. Иногда поэту нужно оставаться книгой и тщательно скрывать свое материальное воплощение в виде человека. Мне действительно нравится поэзия Алины Витухновской, живущая на страницах ее книг. Мне нравится умение Алины писать нервную и агрессивную поэзию человека без кожи, ее дар засовывать в читателя и поэтический материал ледяные ножи из готичного фашизма и прямой ненависти. Но я вынужден признать, что Алина весьма слабый публичный игрок в команде. Она откровенно плохо читает свои тексты. По крайней мере, это «плохо» было неоспоримо в случае с тем динамичным читаловом, которое мы устроили в книжной кофейне «Бабуин» в рамках фестиваля «Киевские Лавры 2006»

Рот, превращающий текст в стеснительную и невнятную кашу, лишенную эмоций да порванную на хаотичные ленты эпатажных образов, подмоченных инфантильными юношескими извинениями в стиле «Простите, что читаю такой длинный текст», — вот что создавало слабую и печальную картинку¬снотворное, усыплявшую даже самых ярых сторонников госпожи Витухновской. Пожалуй, если бы не скандирования нацболов «Вождь! Вождь! Вождь!» или «Oi! Oi! Oi!», а также вопли какого¬то пьяного афганца о порнографичности и буржуазности России, то бедную поэтессу можно было бы выносить в мокрых полотенцах. Позже, когда я раздумывал над причинами провала Алины, я пришел к весьма неутешительным выводам. Поэзия, исполненная в форме публичного авторского чтения, может утратить мощь не только потому, что у автора нет читательского таланта, «набитой руки» и отработанной техники. Дело не только в отсутствии харизмы или драйва. Дело, простите, в подлинности и честности. За сердитым обликом Алины, за образом мрачного революционера и тоталитарного зверя, за фразами «Распните меня на свастике!», «Вы все пациенты!» и «Я не человек!» — за всем этим, как мне показалось, находится натянутость, обман и неестественность, запоры, кишечные газы и ужасы профессора Мечникова. За всем этим таится не подлинное живое существо с рядом жестких взглядов, но некий попсовый телеэфир, пошлый театр из фальшивок да во имя медиа. Алина так не живет. Алина так работает. Алина — это 99 % рафинированного черного пластика. Вышесказанное ни в коей мере не отнимает у ее текстов таланта, но госпоже Витухновской стоило бы подумать о том, чтобы сдать свое тело в какую¬то секретную лабораторию с большой банкой, в которой она будет жить и из которой она будет транслировать стихи. Это было бы подлинным поступком в духе поэзии Алины Витухновской. Это куда более настоящий поступок, чем самодовольная вторичная болтовня о нежелании быть частью мира людей. Поэзия, расположенная на расстоянии и существующая вне личности автора, может уберечь себя в качестве нераскрытого фокуса. Она может быть искусной ложью, ибо среди лжецов тоже есть гении. Но когда дело доходит до литературного вечера и, собственно, личности автора, ситуация рискует выйти из¬под контроля. А все потому, что прямому контакту читателя и автора сопутствует запах. Ложь пахнет плохо. Пафосная ложь пахнет еще хуже. И никто не верит. И всем скучно. Все спать захотели.

ШО Продолжаются ли сейчас твои нежности с Федеральной Службой Безопасности? Языки слухов доложили мне, что у тебя все еще есть проблемы и поэтому ты скрываешься в бегах и найти тебя не так­то просто. Враки?
 —  Я никогда ни от кого не пряталась. Если бы я пряталась, то, думаю, второй раз бы в тюрьму не попала. Это было весьма милое приключение. Если кто­то думает, что я кого¬то боюсь, то я веду себя как наглый подросток. Вокруг меня есть целое облако неадекватной информации, и я склонна скептически относиться к слухам. Мой процесс длился 5 лет и закончился в 1999 году тем, что уже я предъявила претензии к моим обвинителям. Собственно все. Благодаря моему абсолютно нахальному поведению, даже соверши я какое­то чудовищное преступление, вряд ли ко мне кто­нибудь подойдет.

ШО Что ж за эстетический и идеологический опыт ты получила в тюрьме?
 —  Есть некий элемент непристойности в этом разговоре о тюрьме, потому что я уже представляю тех, кто начинает вопить: «Ах! Она использует эту ситуацию в качестве дешевого пиара». Получать опыт с подачки жалких существ, того же ФСБ, довольно глупо. Я хотела, чтобы они получили опыт.

ШО Но ты же не будешь отрицать, что тюрьма стала твоим пиаром и является своеобразной «фишкой» Витухновской?
 —  Ну да, конечно! Тюрьма — бесплатный отдых и адский пиар, а что вы хотите? Чтобы я сказала, что там чудовищно и ужасно? Но для этого существует куча ноющих баб, которые без меня расскажут о том, как все это плохо. Что касается пиара, то выход моих книг в тот период произошел совершенно случайно. Я долгое время отказывалась печататься, так как мне казалось постыдным соприкасаться с человеческой реальностью и входить в человеческий контекст, но, познакомившись с Мамлеевым, который казался мне идеологически правильным писателем, я согласилась печататься. Мне хотелось тоталитарно­навязчивого искусства, и попадание в тюрьму экзистенциально спровоцировано двумя фразами, которые были написаны у меня на стене в комнате. Одна — «Если я присутствую в СМИ, значит, я существую». Я все поняла и была настолько же исчерпана, но мне хотелось, чтобы другие это поняли. Мне постоянно навязывали что­то человеческое, а я хотела навязать нечто иное человечеству.
Вторая фраза «Сделайте меня героем ваших комиксов». Я хотела быть героем, но понимала, что люди настолько убоги и мультипликационны, что среди них и героем быть нельзя и махания хвостов и лап среди зайцев и волков из «Ну, погоди!» только все попортят. Поэтому я подумала, что единственная адекватная ситуация, когда можно быть героем и не быть испорченной вмешательством — это стать автором концепции «Сделайте меня героем ваших комиксов», чтобы потом не говорить, что меня неправильно поняли. Таким образом, издание книги было экзистенциально спровоцировано. С другой стороны, я уверена, что писать и совершить подвиг, например всех убить, нужно до 18 20 лет. Нуждаться в пиаре на тот момент для меня было слишком смешным. Но все как­то произошло, как­то совпало, однако я не хочу быть заложником этого. Естественно, очень легко мыслить и говорить, что вот «а, была история с тюрьмой и вот она там прославилась», но я не раз сталкивалась с тем, что такая ущербная одномерная логика касается других существ. Возьмем, к примеру, Могутина. Можно говорить, что это все эпатаж и пидарская поддержка, но персонаж¬то талантлив, и он все равно останется. Нужно отделять спровоцированные поверхностные ситуации от подлинной сущности. Может быть сколько угодно пиар¬ситуаций, но если человек из себя ничего не представляет, то они вряд ли ему чем­то помогут.

ШО Ты грозилась, что если бы попала в тюрьму сейчас, то устроила бы там «такое»? Что это за «такое»?
Ну, тогда я не понимала общественных законов и не знала, чем, к примеру, отличается либерал от демократа. Когда меня выпустили из тюрьмы первый раз, я публиковалась в «Лимонке». Когда я попала в тюрьму второй раз, в «Завтра» вышло интервью, где дискредитировалась моя защита, русский ПЕН¬клуб, которому я очень благодарна, как благодарна всем, кто меня защищал. В этом интервью я как­то дико некорректно якобы о них высказалась, и ко мне прибежал адвокат, сказал, что от меня отказались многие из моих защитников и потребовал, чтобы я написала, что никакого интервью не давала. На следующий день адвокат снова прибежал и сказал, чтобы я написала еще одну бумагу, где скажу, что я не фашистка. Я сказала ему — я не фашистка, я гораздо хуже. Если меня начали защищать из¬за моей поэзии и сфабрикованных моментов в деле, то обстоятельства не изменились. О моей идеологии меня никто не спрашивал. Таким образом, я столкнулась уже с либеральным фашизмом. То, что я вышла из тюрьмы — это какое­то чудо. Я никогда не вела себя адекватно и во мне, видимо, нет этого репрессивного сознания, благодаря которому Система функционирует.

ШО Как ты вообще оцениваешь всю эту литературную тусовку, где варятся, любят и ненавидят друг друга все эти писатели, журналисты, критики и прочие зверушки?
 —  Никак. Как вы к женщинам на кухне относитесь? Ну, готовят они там что­то. Если человек талантлив — это хорошо, но ведь таких людей мало. Я реагирую не на тусовки и поколения, а на определенных персонажей. Литературная тусовка мне не интересна. Она ко мне испытывает столь же специфические чувства. Когда я захожу туда, то чувствую себя прокаженной. Я даже прочитала в одной из рецензий: «В литературных кругах Витухновскую принято не любить».

ШО Но при этом ты являешься членом Союза писателей России.
 —  Меня приняли туда в тюрьме, и я всячески этому сопротивлялась и кричала, что это старит. Но на тот момент это было нужно для судебного процесса.

ШО Российские радикалы от культуры совершают подлинные прямые действия и настоящие поступки, или это тусовка, которая клеймит буржуазное общество, но наслаждается его благами?
 —  Можно быть буржуазным, наслаждаться благами общества, валяться в икре с брильянтами, а потом перестрелять всех. А можно жить в нищете и сохранять ее ущербность и расставлять фарфоровых слоников на подоконнике. Я против банальных противопоставлений. Я ничего не имею против буржуазности и капитала. Мне не нравится нищета. Тут дело исключительно в качестве личности, ее возможности жить героически. С этой точки зрения, несмотря на присутствие локальной критики, я считаю, что Лимонов достойный персонаж. Скажем так, другого Лимонова у нас нет.

ШО Существует мнение, что Лимонов является паразитом, который создает поэзию, пока его люди сидят по тюрьмам.
 —  Персонаж, который претендует на историческую роль и меняет события, не обязан быть морально¬нравственным существом. Тем мальчикам и девочкам не по пять лет, их никто в тюрьму не загонял, они знали, куда шли. Лимонов сам сидел в тюрьме. Вышеупомянутое мнение — тупое и обывательское. Никакие политические события не обходятся без жертв. Один человек может только как Мисима вспороть себе кишки.

ШО Как ты относишься к идее уничтожения пола?
 —  Никак. Меня это не интересует.

ШО Но ты же себя женщиной не считаешь.
 —  Смотря для чего. Я себя и человеком не считаю.

ШО Жив ли традиционный институт семьи?
 —  Семья — это то, что нам, безусловно, вредит. Когда мальчик начинает развиваться и обретать воинский дух, появляется самка, которая затаскивает его в семью, где он деградирует. Семья ведет к деградации человека. Тут, конечно, важно учитывать, о каком человеке мы говорим — о том, который нравится мне, или том, который нужен для сомнительного блага сомнительной цивилизации.

ШО Что пленит тебя в юных мальчиках?
 —  В молодых людях мне близок бунтовской дух, который подавляется обществом и возрастом.

ШО Рождение ребенка как жест. Как ты его оцениваешь? Не является ли он основой интимного рабства?
 —  Рождение ребенка — это плохо. Я выступаю отчасти от лица этого ребенка, которого завели, не спрашивая, нужен ли он, хочет ли он здесь жить, нравится ли ему здесь. Я считаю, что за мое рождение люди должны ответить. Я не нахожу оправдания людям, которые заводят детей. Если есть шанс, что этому ребенку будет не хорошо, то какое право вы имеете его заводить? А если уж вы имеете такое право завести ребенка, то это означает, что ему позволено все и он имеет право вести себя любым угодным ему образом. Поэтому я воспринимаю себя носителем силы и энергии, которая противоречит божественной силе и энергии этого мира.

ШО Все люди — трусы и рабы? В таком случае, что же за существа такие Вожди и Господа?
 —  Если выдавить из человека раба, то ничего не останется. Вожди — недоделанные Господа. Вожди живут в таком же рабстве, но знают, как в этом рабстве можно манипулировать жалкими существами. Рабу, конечно, легче. Ему некуда падать. Он, конечно, предатель. Именно от раба стоит ожидать зла. Он чувствует себя ущербным и хочет отомстить.

ШО Если принять тот факт, что в основе Вождя, в частности, лежит сексуальная энергия, то как тот же Путин может быть Вождем и карликом в одночасье?
 —  Путин не является Вождем. Путин назван Вождем в рамках искусственного, постмодернистского пространства. Это реальность и нереальность. Это что­то совершенно декоративное — «Маппет Шоу».

ШО Ты постоянно отрекаешься от своей принадлежности к литературе, но чем полагать твои, прости, эстетические продукты?
 —  Как там у Гете — «я то, что вечно желает зла». Я то, чему не дали осуществиться в этой реальности. Представим себе дореальность, где были только две силы — божественная и демоническая. Причем, это не значит, что одна хорошая, а другая плохая. Они просто разные. Так вот, я отношу себя ко второй силе. В какой­то момент этот самый Бог почувствовал свою силу и физическое превосходство, но он не был подлинным богом, потому что этот подлинный бог самодостаточен и не нуждается в том, чтобы что­то создавать или кого¬то унижать. Так вот этот подлинный бог не уничтожил меня, а вынудил меня быть человеком и помнить о той силе и энергии, которой я обладала, но не иметь возможности ею располагать в полной мере. Будучи человеком, я стараюсь соответствовать тому, чем я была тогда. В той мере, в которой мне это дано, конечно.

ШО Если прислушаться к шуму, который атакует наши уши со всех сторон, то можно вычленить мысль, что Россия переживает сейчас небывалый всплеск свободы, открытия подлинного самосознания и национальной мощи. С другой стороны, в либеральных головах слышен другой шум — визии тоталитарной России, погрязшей в мракобесии и фашизме. Как ты оцениваешь современную Россию?
 —  Несколько лет назад я бы назвала себя патриоткой безо всякой иронии. Сейчас я скажу так: Россия — это сакрально правильная территория, на которой возможны подлинные явления. И если раньше мне казалось, что они могут произойти в рамках патриотизма и даже фашизма, то сейчас мне кажется, что в этих рамках они произойти не могут. За последние два года все стало очень плохо. Это будет ошалевшее чудо, если здесь произойдет что­то хорошее. Гейдар Джемаль в свою очередь сказал, что Россия — это черная дыра, которая засасывает в свою воронку мамлеевских шатунов, безумных персонажей, и вот эта воронка, вовлекая в себя и выворачивая из себя, может выдать нечто. То, что это нечто, будь то как минимум революция или как максимум война, произойдет по общепринятым законам национализма или патриотизма и всего того, что уже превратилось в пустую терминологию — в это я не верю.

ШО Может ли политика существовать в форме арт­проекта?
 —  Это как?

ШО Когда эстетические цели замаскированы политическими действиями.
 —  В моем случае скорее политические цели замаскированы эстетическими действиями.

ШО Как ты сама оцениваешь свою поэзию?
 —  Мне хотелось, чтобы люди увидели реальность моими глазами, изменили свои позиции. Как писал Кедров: «Она хочет уничтожить мир, но от всего что она делает, мир становится только многообразнее». Так вот, я не хочу, чтобы люди наслаждались многообразием мира в моем лице. Если мои тексты ничего не изменят, то после моей смерти они должны быть уничтожены.

ШО Слэм — это революция поэзии или смерть искусства?
 —  Меня не интересует жизнь и смерть искусства. Мне интересно искусство лишь в качестве проводника сакральных, правильных идей. Есть вещи качественные и наполненные, а есть вещи пустые.

ШО Что это за правильные сакральные идеи?
 —  Моя идея — это идея уничтожения реальности. В свое время я даже отбила у НБП некоторых мальчиков, которым предложила выступать не против Путина, а против Бога. Конечно, я не отрицаю, что у других — другие правильные идеи.

ШО Уничтоженная реальность ваш предел или вы верите в постчеловечество?
 —  Все это некие романтические утопии — традиционное человечество, постчеловечество, постмодерное общество. Человек по сути своей неизменен на протяжении веков. Ницшеанский сверхчеловек в результате мутации и развития вообще не родится. Он родится сам по себе, как клоп, вошь или обезьяна… или как я.

ШО Если ты не человек, но религиозное, божественное существо, то кем ты себя видишь?
 —  Я хочу быть Иисусом Христом зла, распятым на свастике. Но, конечно, я не против, чтобы во время распятия мне сделали обезболивающую инъекцию. Я же не извращенка какая¬то, чтобы терпеть боль. Но я готова поучаствовать в распятии, потому что достучаться до мозгов этих существ с помощью какого¬то искусства ну совершенно невозможно. Да, я хочу, чтобы меня распяли на свастике. Возможно, люди, которые бы это наблюдали, что­то поняли и во что­то поверили. Я готова даже в ад попасть. Жалко только, что в аду нету прессы…

Беседовал: Анатолий Ульянов
Фото: Наталия Машарова и из редакционного архива

рейтинг:
5
Средняя: 5 (2 голосов)
(2)
Количество просмотров: 29542 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


дракула