шо нового

Андрей Блудов: Божий дар — не закуска
14:12/01.05.2006

Когда я рассказывала своим знакомым, что иду брать интервью у художника Блудова, в его мастерскую по улице Рейтарской, все уважительно присвистывали: мол, хорошо, видно, продается, раз мастерская в таком месте. Если принять, что успех современного художника измеряется продаваемостью его картин, то Андрей Блудов — вполне успешен и не отрицает этого. О природе вдохновения, успехе, об укрощении цветовых стихий и других вещах Андрей Блудов рассказал мне в своей мастерской на «улице любви», как ее называл Борис Пастернак

ШО Ваши работы производят очень позитивное впечатление. Такое настроение в них вы сознательно вкладываете?
— Конечно, оптимистическое жизнеутверждающее начало всегда существует, но я его не придумываю.
Мои картины — как желтые мотыльки, в них очень много меланхолического перелистывания страниц старого семейного альбома. К тому же это интересная тема: как произведение искусства аккумулирует в себе иногда совершенно разные начала.
Я вообще сторонник того, чтобы избегать однозначности, поэтому пытаюсь придать многомерность пространству живописи, использовать максимально возможное количество приемов, эмоциональных и формальных.

ШО Знаки в ваших картинах идут от этой многомерности?
— Да, у меня был период увлечения нумерологией и различными символами. Но потом я от этого отошел, потому что это серьезные вещи, которые производят в мире довольно заметные изменения. И ты не всегда можешь угадать, какие. Использовать их исключительно в зоне формы не всегда корректно. Во–первых, нужно очень хорошо знать эти знаки, а во–вторых, есть момент некой ответственности за использование тех или иных символов.

ШО Похоже, что знаки в ваших работах используются в средневековом мистическом понимании.
— Да, но не только. Я пытался создать собственное письмо. Знак — это некое сгущение смысла, его минимальная форма, квинтэссенция. Я во многом отталкивался от различных алфавитов, символов, пытался изменять графемы букв. Потом от этого отошел: все–таки я художник, мне ближе зона искусства, нежели эзотерики, в которой присутствует невидимая грань, а с нее очень легко соскользнуть. Меня же всегда больше интересовали форма, цвет, композиция и то, что происходит, когда ты со всем этим начинаешь взаимодействовать.

ШО Но от философии не всегда можно уйти. В ваших лэнд–артовских проектах все–таки больше философии.
— Безусловно. Проекты «Весеннего ветра» — это киевское прочтение дзен–буддизма. Тут важен мотив спонтанности, открытости, непривязанности к толстым книгам, тяги к состояниям, которые долго не живут. Но их скоротечность и наполненность тотальным бытием и является целью. Замысел фестиваля в том, чтобы участники входили в это состояние естественным образом, радуясь, сопереживая, создавая объекты или наблюдая за происходящим. У нас получился такой своеобразный Восток, живой и полноценный.
Мы относимся к фестивалю «Весенний ветер» очень трепетно, он — наше любимое дитя. И мы не хотели бы толп «левых» людей, пафосности и толпы.
С одной стороны, мероприятию нужна достойная реклама, а с другой — люди, которые будут нас рекламировать или что–то презентовать в рамках мероприятия, начнут диктовать свои условия. Хотя нам бы хотелось, чтобы нас немножко поддерживали. Однако этой поддержки побаиваемся, потому что именно та форма, в которой «Ветер» существует сейчас, и является для него наиболее оптимальной. Он достаточно камерный и одновременно развивается, приходят молодые люди. Фестиваль проходит на острове, на Днепре, и чтобы туда попасть, нужно пройти ритуал своеобразной инициации. Так сказать некое преодоление, чтобы войти в этот райский сад, где ветер обдувает бледные лица художников…

ШО В этом фестивале, как мне кажется, много языческих ноток.
— И это тоже, да… На фестивале были проекты, связанные с буддистской традицией: на ленточках писали молитвы или желания, и ветер трепал эти ленточки, написанное шло прямо богу в уши. А потом ленточки собирали в кучу, возникал огромный костер и все уходило в стратосферу.
Важно, что шел сбой в нашем ординарном восприятии. Например, неизвестно откуда появлялось огромное катящееся колесо. Или те 2 тысячи ленточек… Когда долго на них смотришь, входишь в состояние транса.
С тех пор, как фестиваль стал проводиться на острове, появилась стихия воды. Приехала замечательная голландская художница Эллен Рейк (Ellen Reijk), которая сделала огромные фотографии и купала их в Днепре.  

ШО Как вам удается сочетать лэнд–арт с более традиционным, живописным, направлением?
— Очень легко, потому что они перетекают одно в другое. Некоторые идеи, которые возникают на фестивале «Весенний ветер», переходят в живопись. Некоторые вещи из живописи переходят в проекты. Фестиваль «Весенний ветер» является некоей формой общественной жизни. Вообще у меня есть недоверие к большим институциям типа Союза художников или Министерства культуры. В то же время я чувствую уязвимость индивидуального творческого пути: художник один на один с мольбертом автономен, самодостаточен и плодит такие же самодостаточные произведения. Но ведь нужно как–то «работать на среду», в которой мы все живем. А мы можем создавать только такие живые вещи, как «Весенний ветер».

ШО А вот что касается живописи. Есть ли у вас какие–то персональные ритуалы, связанные с работой?
— Безусловно. Например, когда я начинаю писать, мне нужно в первую очередь ввести цветовую стихию. Цветовые стихии довольно абстрактные, очень сильные и все разные. Я прихожу в мастерскую, раскладываю их на полу. Потом иду между ними, смотрю на эти островки стихий сверху, как Господь Бог. Это некие куски атмосферной живописи, и каждый остров живет своей энергетикой. Но в целом, когда смотришь на них всех, возникает  интересное состояние безграничности. А потом я выхватываю одну цветовую стихию, которая в данный момент мне ближе, и начинаю ее уточнять. Там появляются отпечатки, возникают предметы, сущности, звери, лица, растения. Начинается взаимодействие с чем–то привнесенным, возникают касания, которые идут извне…

ШО Существуют две теории: одна — что художник — это медиум, переносящий нечто, идущее свыше, на полотно. И вторая — что художник всегда пишет самого себя, выплескивает на полотно из бессознательного свои комплексы. Которое из этих «извне» вам ближе?
— Я не вижу между этими теориями большого противоречия. Все–таки искусство — это мост между бессознательным и сознанием. Иногда идеи или образы мучительно на тебя действуют, и тогда энергетика выброса безусловно связана с освобождением.
Вообще,  проследить само происхождение образов трудно. Это может быть спонтанность, импульс, иногда они опираются на то, что видишь во внешнем мире. Иногда это просто среда, в которой ты находишься, музыка, которую ты слышишь, книги, которые с тобой соприкасаются… Они создают токи, которые в конечном счете воплощаются на полотне.
Я пытался проследить происхождение своих образов, отматывал назад ленту ассоциаций. Но все теряется в таких мирах, где это трудно проследить. Я иногда думаю, что действительно много медиумичности в том, как я использую кисть, например. И я являюсь своего рода инструментом для того, чтобы образы проявились в этом мире. С какой целью — не знаю. Точно знаю, что это нужно осуществить, и для этого нужно приложить все усилия.

ШО Какие книги в последнее время «создают» вашу окружающую среду?
— Пожалуй, Умберто Эко «Имя розы» и «Остров накануне». И латиноамериканские писатели: Маркес, Борхес, Кортасар. Особенно — Борхес, он для меня все, постоянно перечитываю.

ШО А музыка?
— У меня сейчас очень большая коллекция cool–джаза: Чет Бэйкер (http://www.chetbaker.net/), Джерри Маллиган (http://www.gerrymulligan.com/), Джил Эванс (http://gilevans.free.fr/). Слушаю концерт Achirana греческого композитора Вассилиса Цабропоулоса (http://www.tsabropoulos.gr/). Мне очень близок Альфред Шнитке (http://www.peoples.ru/art/music/classical/schnittke/), его Cello Concerto No.2. Но Шнитке я не слушаю, когда пишу, потому что он требует все–таки другого. Созвучен, потому что мне близка такая разрывность, цитатность своего рода: в музыкальную ткань вплетаются марши, вальсы.
Я позиционирую свою живопись как некую аллегорию сознания современного человека — клипового, разрывного, цитатного. Это сознание — набор отдельных сущностей, воплощающихся в символах, образах или, как сейчас, фрагментах старых фотографий. Это атмосферная живопись, некий поток, начинающийся ниоткуда и уходящий в никуда. В нем появляются спонтанно образы, которые, соединяясь со стихией, создают нужные вибрации, переходящие потом через картины к зрителю. Таким образом замыкается ряд: художник — картина — зритель, и я чувствую обратную связь. Моя живопись созвучна другим людям, они иногда подробно рассказывают, что с ними происходит, когда они смотрят на картины.

ШО Что для вас фотография?
— У меня достаточно большая коллекция «кабинеток», старых фотографий. Это запечатленные воспоминания не моей жизни.
Я вспоминаю поездку в село Прохоровка, на практику, еще на первом курсе. Там мы встретили одну бабушку, у нее в рамочке было много разных маленьких фотографий — воплощенная история Украины, очень трагичная. Она рассказывала: этот умер, этот погиб. И прямо пронизывала дрожь, настолько сильное впечатление.
Для фотографии нужно создать цветовое пространство, которое бы резонировало на контрасте или было бы гармонично. Мой учитель Владимир Петрович Головко объяснял: «Сначала нужно создать пространство глаза, а потом достаточно поставить точку зрачка, и он будет «смотреть»». С фотографиями так же.

ШО Живопись — это профессия, которая вас кормит. Это исключительно радостное занятие, или есть вещи, которые вы делаете через силу?
— (Смеется) Иногда радостное, иногда нет. В моей работе вдохновение возникает не часто, к нему еще нужно подобраться. Но ведь приходится готовить подрамники и холсты, что можно делать, стиснув зубы. Это потом процесс начинает двигаться, и тогда подбираешься к вдохновению. Когда оно возникает, оно действительно полноценно, все остальное просто исчезает. Я даже телефон отключаю. Вдохновение нужно беречь, вокруг себя все стирать. Это бывает не так часто, но когда бывает, рождаются лучшие работы.

ШО Приятно осознавать свой успех?
— У Бенуа однажды спросили: «Правда, что вы гениальны?» — «Нет сил отрицать!»
Раньше, конечно, очень нравилось. А теперь… Ну да, у меня есть имя, но я об этом уже совершенно не забочусь, и состояние приятности меня уже не посещает. Тут как: до сорока нужен успех, а после сорока — успеть. Тем более сейчас, по–моему, уже ушла модель художника, созданная в 20–е годы в Париже и в послевоенном Париже: кафе, богема. Тогда художник мог вдруг проснуться знаменитым. И мы на этом выросли: быть аскетами и много работать, как Модильяни или Ван Гог.
А современный художник, как мне кажется, — это трудоголик. Люди реализованные — они все трудоголики.

ШО А нельзя так, чтобы и реализованный, и не трудоголик?
— Смотря, что понимать под трудоголизмом. Я имею в виду людей, которые являются авторитетами. Например, Александр Животков, Тиберий Сильваши, Анатолий Криволап, Роман Романишин. Это люди, реализовавшиеся, скажем так, в другой зоне, они не узнаваемы в телевизоре. Создают качественную живопись, которую все хоронят–хоронят, а похоронить никак не могут.

ШО А среди классиков есть авторитеты?
— В разное время на меня производили впечатление разные художники. Я когда–то очень активно копировал Левитана. Те, кто сформировали: Густав Климт, Марк Шагал. Потом более сложная современная живопись: Герхард Рихтер (http://www.gerhard–richter.com/home/index.php), сильно зацепила безумная энергетика американских экспрессионистов, Джексона Поллока (http://www.krugosvet.ru/articles/59/1005969/1005969a1.htm), например. У него видно такое движение, которое на грани самоуничтожения. И Марк Ротко (http://www.art–prestige.ru/rotko.php) — его космичность и глубина, пронизывающий минимализм.
Но они непонятно откуда появляются: вдруг раз — и запал. Иногда в музеях за границей выхватываешь что–то, проекты современного искусства, к примеру. А иногда — классика. Вот Питер Брейгель (http://www.krugosvet.ru/articles/56/ 1005675/1005675a1.htm) — опять. Он одно время долго жил у меня внутри, потом отошел. А после поездки в Вену, где выставлялись 10 полотен Брейгеля, в том числе «Охотники на снегу», «Возвращение стад», он снова меня затянул. Это художник, который мог построить свое пространство.

ШО Современному художнику желательно иметь классическое образование?
— Да, было бы желательно. Академическая школа — это, по сути, возможность выучить язык. Но когда она очень жесткая, то с нее потом почти невозможно соскочить, выйти на свободное абстрактное живописание. Поэтому, с одной стороны, как язык, это важно, а с другой, — на этом пути очень мало примеров, когда люди смогли потом из этого выбраться. Всегда нужно развивать индивидуальность и пытаться создать свой собственный язык.

Беседовала Юлия Куприна
Фото из архива Андрея Блудова, картины Андрея Блудова

рейтинг:
5
Средняя: 5 (1 голос)
(1)
Количество просмотров: 22661 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode