шо нового

Александр Шабуров: Малевич отдыхает
14:12/01.03.2006

«Березовский концептуалист», Малевич русской фотографии, основатель Музея первого русского национального supermanа Ивана Жабы, Президент Уральского холмсианского общества (УХО),  автор художественного метода лечения зубов за счет Фонда Сороса  —  все это Александр Шабуров,  участник и идеолог художественной группы «Синие носы»…

Школа–психушка–морг…

ШО Саша, когда и где ты родился?
— В городе Березовский, маленьком шахтерском городке на Урале, известном как родина русского золота (именно там впервые в России начали золото добывать) и, как ни странно, блочного домостроения. Никто ведь не верил, что дома можно собирать из плит, пока директор тамошнего БЗСК (Березовский завод строительных конструкций) не рискнул предложить поселиться в таком доме. И тем самым доказать, что он не развалится с течением времени. Ему построили.
Еще Березовский известен тем, что там мамонта нашли, elefantus beresicus. После того как я родился — я пошел в школу.

ШО Что, вот так, сразу?
— Сначала в детский сад, потом в школу, и из всего этого периода примечателен только факт моих поздних просыпаний. Мои родители уходили на работу раньше чем мне нужно было вставать. Поэтому они меня будили, а когда родители закрывали за собой дверь, то я спокойно переворачивался на другой бок и спал дальше. Так что в школу я попадал только тогда, когда высыпался.

ШО Каким ребенком ты рос?
— Толстым.

ШО А кем ты хотел стать?
— Никем. Я не считаю, что это важно. Я никогда об этом не думаю. В детстве это сложилось само собой…

ШО Ты все время ходишь с большим сундуком, полным бумаг. Постоянные твои вериги. Часть имиджа, как портфель Жванецкого. Это у тебя послушание такое — тяжести носить? Как он вообще возник?
— Я жил в пригороде. И каждый день уезжал на весь день в областной центр. В Свердловск. Поэтому у меня сложилась привычка все брать с собой. На случай третьей мировой войны. Все то, что гипотетически может понадобиться. На самом деле все, что я с собой таскаю, не понадобляется, но до сих пор есть привычка носить с собой все книжки, которые ты читаешь за последнюю неделю, хотя ты их даже и не прочитываешь, но, тем не менее, какое–то количество времени носишь на себе.

ШО А как ты попал в психушку?
— Я пошел в десятый класс, потом снова вернулся в училище, с горем пополам, так его и не закончил. Это был один из самых первых и существенных переломов в моей жизни. Меня не просто выгнали, но когда мама поехала беседовать с педагогами, завуч ей сказала: «Что–то с вашим сыном происходит, из самого лучшего ученика он превратился в самого отстающего. Может быть, вам его проверить?»
У нас тогда многие в училище косили от армии, получая справки в психбольнице. Так как «умственные эпидемии» были самым распространенным заболеванием, завуч решила, что и у меня что–то в этом духе. Мама повезла меня проверять на «Агафуровские дачи». То есть в психбольницу. Ослушаться и не поехать с мамой мне и в голову не могло прийти. Какую–то самостоятельность я начал проявлять только после этого случая, а до этого...
Когда мы приехали, врачи нам говорят, что на глаз ничего сказать не могут, нужно обследование. Мама говорит: «Как?» Она даже не представляла, что меня могут здесь оставить. А у меня отобрали все личные вещи, выдали мне черные трусы и рубаху, повели по коридорам. Отказаться было невозможно.
Так и произошло мое первое жизненное потрясение. В глазах у меня помутнело. А меня уже ведут по коридорам с оббитыми стенами и зарешеченными окнами, вокруг — бритые, дегенеративного вида люди... После выписки я понял, что обилие придурков в тот момент — эффект чисто психологический, и на улице странных лиц не меньше.
Меня завели в палату, дали постельное белье, сказали заправлять постель. Кровать, привинченная к полу. А эти... психи... они столпились у окна... А лето, жара и окно, затянутое сеткой... И они возле него собрались... А я лихорадочно вспоминаю что–то про армейские законы, про то, что когда ты попадаешь в тюремную камеру, тебе устраивают прописку... А я не знаю, как тут, гадаю, волнуюсь... будут бить или не будут...
А отделение как раз и было армейское, так как мне в скором времени предстояло идти в армию.
Неслушающимися руками я стараюсь заправить свою постель, а эти... психи–то... у меня за спиной... и вдруг я слышу голос:
«Э, что ли новенького привели...»
И я понимаю, что мне нужно как–то отреагировать, и я оборачиваюсь и пытаюсь изобразить на своем лице как можно более доброжелательную улыбку (показывает, скорчив чудовищный оскал). Видимо (размышляет), у меня в тот момент случились мышечные судороги, потому что когда я к ним оборачиваюсь, то слышу гомерический гогот...

ШО Слышишь или видишь?
— Слышу, так как у меня все в глазах двоится. Кто–то выкрикивает, что, мол, вот еще одного дурака привели... Оказалось, что тут все нормальные хулиганы, которые косят от армии.
Пробыл я там неделю, вполне там освоившись. В смотровой палате все ходят в трусах и армейской рубахе, потом тебе выдают обычную пижаму... И в последний день меня и одного парня уже отправили за ворота. Принести бандероли. Вот в пижамах мы и пошли на почту.
И я понимаю, что тащить бандероли в руках неудобно. Даже вдвоем. А возвращаться по нескольку раз не хочется. И я понял, что поступить нужно вот как: снял пижамные штаны, перекинул их через шею, как коромысло, и привязал к ним по две бандероли. Я иду, прохожие, попадающиеся навстречу, смеются, мол, смотри на идиотов. А мой товарищ, между тем, тоже не понимает, меня сторонится... и подозрительно косится.
Выписали меня, обследовав, решили, что все мое неадекватное поведение возникло на почве юношеской влюбленности, и отпустили. Доучивался в школе. А потом снова разрешили вернуться обратно в училище, так как мне не нужно было ходить на общеобразовательные дисциплины.
Так я в первый раз столкнулся с чудовищной несправедливостью в свой адрес. Поскольку пока я учился в художественной школе, то жил в замкнутом мирке, а тут увидел, что жизнь вокруг меня не такая, какой я представлял ее себе ранее.

ШО А в морг работать ты как попал?
— А тогда мы вместе с моим приятелем ходили в изостудию ДХШ и подружились. Как Микеланджело на пару с Леонардо да Винчи. Ну и  хотели дойти во всем до самой сути. Про гениев Ренессанса нам было известно, что они изучали пластическую анатомию в моргах. Все же хочется понять и попробовать собственными руками — изучать по атласам и схемам скучно. Непредставимо: что там у человека под кожей. Вот мы и решили попроситься в морг и там порисовать трупы.
Когда там узнали, что я еще и фотограф, то меня позвали в судебно–медицинскую экспертизу на работу. И я попал года на четыре. В силу того, что начинаешь работать в маленьком коллективе и уже не можешь уволиться, потому как замены тебе нет и целое отделение без тебя функционировать не может. Пошел я туда работать... Хотелось выйти из рамок собственного привычного круга. Из круга привычных представлений, чтобы познать другую жизнь. У первобытных племен подобные практики называются обрядом инициации. В Советском Союзе это называлось службой в рядах вооруженных сил. Так как в силу своей предприимчивости я от службы в армии отвертелся, то мне этого, видимо, не хватало. Я считаю, что эти четыре года и были для меня чем–то вроде альтернативной воинской службы. Тем более что я был не готов к этой реальной жизни. Вокруг шла перестройка, все бурлило, и мне просто нужно было время, чтобы отсидеться и понять, что вокруг происходит, и как мне жить, и чем заниматься.

К пониманию фотографии

ШО Как проходила твоя альтернативная служба?
— В дни дежурств я ездил на убийства, а так я фотографировал на вскрытиях у нас в танатологическом отделении. В больнице это называется патологоанатомическое отделение. Я работал не собственно в морге, а в одном из отделов судмедэкспертизы. В физико–техническом, ныне переименованном в медико–криминалистический отдел.

ШО А на психику это никак не повлияло?
— Конечно, повлияло. В положительном смысле. Ведь ты же пошел туда работать из любопытства, чтобы понять, что такое смерть и кто там работает. Моральные уроды? Извращенцы? Когда я попал туда, то всех спрашивал: «Как вы там работаете?» И мне отвечали, что покойник тебя за локоть не укусит, все плохое в этой жизни ты можешь испытывать только от живых людей, если быть точнее, близких и родных людей. Они могут обидеть, унизить, предать, оскорбить. А от покойника ничего плохого ждать не приходится. Хотя есть определенного рода странность... В морге 40–й больницы вскрывают только тех, кто умер в самой больнице; это один–два вскрытия в день, которые санитары делали с выражением невыразимого трагизма на лице и в перчатках. Ну да, смерть — это же не бессмысленная часть нашей жизни, она несет многие культурные коннотации. А в морге судмедэкспертизы каждый день было более 30–ти вскрытий, вся насильственная смерть, которая случалась в городе, стекалась к нам. Там вскрытия делались без перчаток, конвейерным способом. То есть относятся к этому делу немного иначе.

ШО А что запомнилось больше всего?
— Как–то прихожу на вскрытие, а мне эксперт Миша Ахихвин — историю лежащего на столе жмура (как их там называют).
Два пенсионера пьянствовали на квартире. Один отрубился и начал портить воздух. Второму это не понравилось, он взял ножку от телевизора (длиной, согласно протоколу, 37 см) и, вращая против часовой, засунул ему в трусы. В задний проход. Тот, в ответ, стал портить воздух еще сильнее. Тогда тот протолкнул ему ножку до конца. Пострадавший воздух портить перестал, пенсионер успокоился и лег спать. Мужик, которому в задницу засунули телевизионную ножку, проснувшись утром, пошел на работу. У него, конечно, все очень болело, но поскольку он пил всю жизнь, то привык, что наутро ему плохо и все болит. А тут уж как–то по–особенному болело, поэтому, придя на работу, он сказал, что работать не может, отпросился в медпункт. В медпункте ему тоже не оказали медицинскую помощь, потому что врач унюхал термоядерный выхлоп, дал аспирина и посоветовал опохмелиться. Абстинентный синдром. Тогда дед пошел домой, лег спать и к утру умер от перитонита, так сильно у него был кишечник порван. Так что возможности человеческого организма поистине безграничны.

ШО И как ты после всего этого остался в разуме?
— Поработав в морге, говоря выспренним языком, я четко стал осознавать, что могу помереть в любую минуту. В любой момент. Случайно и бессмысленно. Если я иду по улице и спотыкаюсь, слегка поскользнулся и не упал, то про себя автоматически отмечаю, что вот тут, тут и тут я бы мог задеть виском о железяку, провалиться в колодец и сломать шею... Но живу я от этого не более интенсивно, чем все остальные, в кутежи и приключения не впадаю, так же ленюсь и делаю в миллион раз меньше, чем мог бы. Но хотя бы отчет себе в этом отдаю.
Недавно понял, что могу помереть, этого не боюсь, но то, чем я занимаюсь при жизни, доставляет мне очень большое удовольствие, и если я буду помирать, то очень буду жалеть, что больше уже не побалуешься.

ШО На этом твоя фотографическая, как я понимаю, карьера не закончилась? От трупов прямой путь — к черному квадрату?
— Когда я ездил в этнографические экспедиции, то очень много перефотографировал чужих фотоархивов, выстраивая из них огромные серии. У меня была репродукционная установка, ведь твои занятия каждый раз очень зависят от того, какие технологии у тебя под рукой. Вот я и переснимал разные репродукции и выстраивал из них фотофильмы в несколько сотен кадров. Каждый день на служебной технике я печатал огромное количество кадров. Потом понял, что делал все это зря, так как печатал их не в полный кадр, кадрировал их, подобно Родченко, но этого всего не должно быть. Потому что фотограф в момент своего профессионального становления запоминает какие– то два–три стереотипа, подсмотренные им в журнале «Чехословацкое фото», как было распространено во времена моей молодости, а потом ходит по улицам, выискивая что–то похожее на то, что он увидел в журнале. Между тем окружающая жизнь намного интереснее. Поэтому информация, попавшая в кадр, будет много интереснее, если ты вообще не будешь заглядывать в объектив. Помнишь, тогда еще существовали представления о том, что идеальная фотография должна быть резкой, мелкозернистой и глянцевой. И когда ты научишься это делать, то понимаешь, что все эти признаки второстепенные.

ШО А что же главное?
— Главное — даже не то, попал в кадр президент Ельцин или не попал. Мои искания закончились, когда я дошел до понимания того, в чем состоит природа фотографии. Главное — что, каждый раз нажимая на кнопочку, ты фиксируешь момент времени, который никогда уже более не повторится. Поэтому не важно, куда ты направил свой фотоаппарат и навел ли ты резкость и даже, как я понял потом, снял ли ты с него крышку. Так я и начал фотографировать, не снимая крышку с объектива. Отстреливал целыми пленками, потому что не мог ограничивать серии одним или двумя кадрами. Никакая художественная самодеятельность и самовыражение за счет фотоаппарата не уместны: фотографирует фотоаппарат, и нужно позволить ему это делать так, как он это хочет делать. И так, как он считает нужным. Когда я печатал фотографии, то оставлял большие поля. Именно они и навели меня на мысль, что мои работы — аналог «Черного квадрата» Малевича: черные кадры. Так я и понял, что мне удалось положить конец традиции авторского взгляда и произвольного кадрирования, главным знаменем которого Родченко и являлся. Да, это голая концепция, и если ее начнет осуществлять кто–то другой, скорее всего работать она не будет. Я вкладывал в свои работы мастерство, которое приходит только с опытом: проявляя и печатая, я, например, недопромывал пленку, чтобы на ней оставались подтеки или пыль. Получалась весьма материальная фактура. Выдающийся результат не только по идее, но и по исполнению. По своим пластическим качествам. После этого фотографировать я уже не мог, дошел до предела, отныне я использовал фотографию только как техническое средство: давал кому–нибудь в руки мыльницу...

Искусство в форме листовок

ШО У тебя три больших текста. Когда ты начал писать?
— Когда я попал в морг, то жизнь, меня окружавшая, требовала какой–то фиксации. У всех были свои прибаутки, да и постоянно случались истории из серии «нарочно не придумаешь». Я начал все это записывать. А тогда все общались между собой — художники, литераторы... каждый вечер выпивали. И мои друзья–писатели все время выпускали какие–то сборники, для какого–то из них я объединил свои записки в одну кучку, опубликовав это под видом романа. А году в 98–м очень удивился, когда мой приятель Марек Липовецкий выдвинул его на премию Букера. Я был тогда в Челябинске, у меня было очень плохое настроение, а он мне звонит и сообщает про выдвижение. Тогда это меня здорово развеселило.
Какая в Свердловске работа у художника? Я пошел в книжные иллюстраторы. Книжки тогда почти не выходили, и через мои руки прошли все тогдашние свердловские газеты, десятка два. Самые идиотские издания, от рекламы похоронных услуг «Вечная память» до газеты уралмашевской мафии «Слово и дело». Занятие это было совершенно нерентабельное: все желающие издавать газеты после выхода первого номера сдувались, и издательские амбиции их покидали.
А в редакции у нас был ксерокс. И думая, чем заниматься, я решил воспользоваться ксероксом. Бурлила жизнь, постоянно случались выборы, выпускались листовки, и я понял, что современное искусство должно существовать в форме вот таких вот листовок.

ШО То есть ты относился к этому как к осознанному художественному проекту?
— Да. Через какое–то время я понял, что научиться быть художником невозможно. Это просто сплав каких–то качеств, которые можно вживую впитать от такого же носителя. Просидев пять лет в подвале (и работая параллельно фотографом в морге), я и стал таким вот неформальным художником. Нужно было переходить к самостоятельной деятельности. Амбиции и стратегии, вбитые в голову, сидят и требуют разрешения.
Люди тогда в музеи не ходили. На улицах жизнь была значительно интереснее. И я понял, что искусство должно принимать форму того нового, что появилось в жизни. У меня было полно идиотских проектов. Например, тогда появились первые нищие, и я понял, что урны для мусора, которые в советские времена делали в виде пингвинчиков, нужно теперь делать в виде нищих, просящих подаяние. Жестокий юмор…

ШО А ты думаешь войти в историю искусств?
— Я об этом не думаю. Главное, получать удовольствие. Говорю тебе совершенно искренне — я не считаю себя художником, я как–то этого стесняюсь. Мы хотим быть чем–то другим, мы хотим отличаться от того, что сегодня называют современным искусством. Ничего против него не имея. Мы хотим    уйти от него вправо или влево, в какие–то межжанровые пространства, делать что–то другое. Часто смотришь интервью рок–музыкантов или пионеров Интернета, которые несут свою миссию и мифологизируют свою среду, считая себя кем–то. Соответственно, получают энергию от зрителей. Недавно видел интервью с Земфирой, которая говорила, что заряжается от зала.
Когда художник присутствует на своей собственной выставке, он никакого особенного удовольствия не получает.

ШО Почему?
— К тебе приходит очень много знакомых и незнакомых людей, а у тебя нет времени с ними со всеми пообщаться, перекинуться словом или, тем более, почувствовать какие–то их реакции. Именно поэтому после вернисажа тебе хочется пойти в компанию и поговорить с кем–то о выставке. Удовольствие ты получаешь в тот момент, когда ты делаешь что–то. Еще в художественной школе я был едва ли не наркоманозависимым от мгновенной реакции зрителей на свои творения. И только потом ты приучаешься делать это для собственного удовольствия.

Беседовал Дмитрий Бавильский
В большинстве акций, представленных на фото, вместе с Александром Шабуровым участвовал художник Вячеслав Мизин см. http://www.gif.ru/people/mizin/

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 49481 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode