шо нового

Сухбат Афлатуни. Эстетический монархист
12:02/12.05.2016

Русский литератор из Ташкента рассказал «ШО» о своих сомнениях относительно писательских размеров и слабой выпуклости писательских половых признаков, сходстве «Гамлета» с индийским кино, симпатии к мантиям с горностаем, преподавании в духовной семинарии и подоплеке превращения Евгения Абдуллаева в Диалога Платоновича.
беседовал: Юрий Володарский. фото: из архива Сухбата Афлатуни

ШО Чтобы стать Большим Русским Писа­телем, нужно написать Большой Русский Роман. Посещала ли тебя эта тщеславная мысль перед началом работы над «По­кло­нением волхвов»?
— Да нет, не припомню. Я просто как-то ввязался в этот роман, как в такую обычную уличную разборку. Что для меня это получится разборка с русской историей и литературой, даже не понимал сначала. Потом пришло. А насчет большого писателя, все с прописных букв… Не уверен, что он сегодня вообще возможен. Кто у нас сегодня Большой? Ты знаешь? Я не знаю. Да и размер не мой. Ты же меня видел на пляже. Большие писатели так по песочку не скачут.

ШО Ну, великих, может, и нету, а большие, по-моему, найдутся. Сорокин, например, Шишкин. Не согласен?
— …Толстая, Пелевин, Улицкая. Известные — да. Мастера. Но мифа нет. Ничего за ними не мерцает. А теперь возьми Солженицына. Хотя мастерства и выдумки у него было, может, и меньше.

ШО Как создаются такие огромные, сложные тексты? Писал ли ты планы, чертил ли схемы связей между персонажами, рисовал ли хронологические графики?
— В голове, конечно, да. Я же много там этих персонажей наплодил, надо было, чтобы они в каком-то порядке двигались.

ШО Лена Элтанг на подобный вопрос отвечала, что когда она начинает новый роман, то понятия не имеет, куда приведет ее сюжет. По-моему, если писатель мужчина, такой подход невозможен, не так ли?
— Не уверен, что писательские половые признаки столь выпуклы. Знаешь, как сказала одна современная писательница Сесиль Ладжали: «Когда я пишу, я не имею пола». Что касается сюжета — да, у меня скорее как у Лены. В голове обычно самая общая схема. Не жесткая. Если каркас жесткий, писать скучно. Автор тоже должен быть заинтригован тем, что будет на следующей странице. Не меньше, чем читатель.

ШО И все же, мне кажется, некоторые выпуклости имеются. По-моему, мужчина не может писать так, как пишут Петрушевская или Улицкая, а женщина — так, как это делает Сорокин.
— Не знаю. Сейчас модно гендерное литературоведение, целые университетские курсы на Западе читаются; они знают, они объяснят. Мне-то кажется, что все это очень условно. У Сорокина… Да, там такой клубок подростковых фантазий. Такой подростковой мальчишеской агрессии. Но это как раз наименее интересное у Сорокина, хотя понимаю, что для него, для его «писательского мотора» это важно, отсюда у него все растет. Мне интересней, когда пол и вообще все, что связано с физиологией писательства, спрятано в тексте где-то далеко, как та игла в яйце.

ШО Трилогия о трех Триярских, три разных эпохи, три волхва — они же три царя трех восточных царств, три искусства (архитектура, живопись, музыка), три романных жанра (исторический, детективный, фантастический)… Что я упустил?
— В принципе, да, роман разбирается легко, как велосипед. Но писать инструкцию по его разборке — это уже не автора задача. Так что промолчу.

ШО Иногда создается впечатление, что достопочтенный Сухбат Афлатуни издевается над читателем. Вон, во второй книге все эти бесконечные царевичи, друг другу братья и дядья — какое-то индийское кино, честное слово. Да и фантастический параллельный мир в третьей тоже явно пародийный. Для чего тебе понадобилась такая нарочитая профанация сюжета?
— Да-да, индийское кино, а еще точнее — «Санта Барбара», помнишь, был сериал? Но ведь эта схема, она и у Шекспира действует, даже в «Гамлете». Мы просто привыкли его читать оч-ч-чень серьезно. А Шекспир берет эту «индийскую» схему: муж, жена, брат мужа, потом брат становится мужем, тут еще сын, который одновременно племянник… И что он из этого делает? Трагедию, да еще философскую. То есть пародия может быть высокой. Автор берет избитый или банальный сюжет, но ведет на повышение. Опять же, в «Гамлете». Гертруда, которая вдруг начинает уговаривать Гамлета выпить из кубка — это же из «Илиады». Гекуба уговаривает Гектора перед поединком выпить вина, чтобы подкрепить силы. А тот — отказывается. Как потом Гамлет.

ШО По-твоему, игра с литературными клише не мешает разговору о самых что ни на есть серьезных вещах?
— Да, если вести на повышение. И если эти клише не торчат из текста, как пружины из дивана. Не слишком оттягивают на себя внимание.

ШО В одной из своих статей ты определил три типа русского романа: роман просвещения, роман исследования и роман отражения. Какое место в этой классификации занимает «Поклонение волхвов»?
— Любая классификация это акт интеллектуальной капитуляции. Не можешь понять — и начинаешь классифицировать, чтобы как-то упорядочить кашу в голове. Поэтому классификация, конечно, лучше, чем каша. А хорошая классификация — лучше построенной абы как, кто спорит. Я пытался разобраться в современном романе, утонул, всплыл, снова стал тонуть… Построил в итоге классификацию, три типа романа. Что-то, наверное, смог ею описать. Но вот что касается того, что сам пишу… Тут никакая систематизация не поможет — я просто этого не понимаю. Ну, как глаз — сам себя он не может увидеть.

ШО В романе ни разу не идет речь о современности, но лукавых отсылок к ней более чем достаточно. То один персонаж из середины XIX века ляпнет, что куда там до России Китаю, не говоря уже о Японии, то другой подпустит фразочку о европейском содоме. Это ведь нарочно, да? Кстати, не хочется ли тебе написать роман о веке XXI? У нас тут ой как интересно, разве нет?
— Я уже написал такой. Получился, правда, в три раза тоньше. Называется «Бессмертные». Может, в этом году выйдет. Хочется писать о современности, ты прав. Интересное так и хлещет.

ШО Сага о гибели династии… По-моему, эту династию тебе очень жалко. Может, ты монархист?
— Скорее эстетический монархист. Сама монархия мне не очень симпатична, но то, что от нее сохранилось… Я воспитан Питером, еще со школы, на летние каникулы ездил. И очень сильно этой имперскостью ранен. Хотя возрождение монархии сегодня выглядело бы, конечно, фарсом. Не надо.

ШО Вообще-то нынешняя российская власть больше похожа на монархию, чем на что-то другое, разве что принцип наследования иной. А вот в КНДР, например, — монархия чистой воды, не так ли?
— Нет, знаешь, мне нужно, чтобы мантия была с горностаем. Дворцовые парки, рауты, приглушенный французский. «Карету такого-то…»

ШО Как отнеслись к роману в Узбекистане? Как вообще ощущает там себя русский (русскоязычный) писатель? Называют ли его время от времени манкуртом?
— Да нет, не называют. Вообще довольно бережно относятся. Что-то мое иногда выходит в местных изданиях, спектакли какие-то идут. Большего не нужно. Уровень присутствия в местном пейзаже, не препятствующий занятию литературой… Насчет романа — не знаю, книжки к нам вяло доходят.

ШО Что видно из Ташкента такого, чего не видно из Москвы?
— Горы. Люди. В Ташкенте люди гораздо лучше видны, еще не слились в мегаполисную массу. Хотя, боюсь, к этому идет, три миллиона уже. Лучше виден — на фоне укрупняющегося узбекского — русский язык.

ШО В связи с «Поклонением волхвов» тебя сравнивают с Иличевским и Водолазкиным. Как ты к этому относишься?
— Нормально. Понятно, что тебя нужно куда-то поместить, в какую-то ячейку. С кем-то поставить рядом. Но компания, судя по всему, хорошая. К прозе Иличевского, особенно к его ранним вещам, отношусь хорошо. Водолазкина пока не читал.

ШО А если «Поклонение волхвов» назовут православным романом, ты не станешь возражать?
— В ту же лунку вопрос. Назовут — назовут, основания, наверное, есть. В церковь хожу, в семинарии преподаю. Как-то, естественно, отражается в том, что я пишу. Хотя само сочетание «православный роман», знаешь… Вообще приклеивание «православный» ко всему, что движется… «Православная кухня», «православный писатель», «православная ярмарка»… «Православное экономическое пространство» недавно услышал. Не знаю. «Православный священник» — это понятно: не католический, не лютеранский. «Православная церковь», тоже понятно. А что это за вещь такая — «православный роман»? Или, например, «мусульманский роман»? Не силен я в этом литературном богословии.

ШО Ты сказал, что преподаешь в семинарии. Можно поподробнее?
— Замечательная работа. Я там историю философии преподаю, чтобы не забыть, кто я вообще по образованию. Я же не то что не мечтал — вообще не собирался в литературу идти. Думал, буду заниматься философией, сидеть в Ташкенте и тихо сходить с ума. Жизнь внесла коррективы. Бросил дурить и стал русским писателем. Но какая-то философская заноза осталась. Еще прежний наш владыка, митрополит Владимир (Иким), сейчас митрополит Омский… Вообще личность замечательная, я у него был помощником, вроде литсекретаря; он почувствовал, наверное, что маюсь без философии, благословил: «Иди, будешь у нас в семинарии преподавать…» Я не хотел сначала. Теперь тихо радуюсь. Студенты замечательные, со всей Средней Азии. Платона с ними разбираем, Кьеркегора…

ШО Вот еще смешной вопрос, в духе глянцевых журналов. Скажи как знаток Востока: какие три стереотипа о нем верны? Какие три ошибочны?
— Ну, верных стереотипов, по-моему, не бывает. А что касается ложных… Да-да, как раз первый ложный стереотип: что можно быть знатоком Востока. Что Восток — это что-то относительно единое, чего можно быть знатоком. А он очень разный. Даже внутри Узбекистана. Или — Япония, где я тоже жил, почти три года. Тоже Восток, и совершенно другой. Ладно, не буду отвлекаться, едем дальше. Второй стереотип… Насчет экзотичности. Что Восток — это что-то такое… и еще вот такое… «Экзотика». А я ее не вижу. Может, потому что я в этой «экзотике» вырос, просто не вижу. Есть разные типы рациональности, а «экзотика» — это какое-то желание не понимать и получать от своего непонимания удовольствие. Третий… Знаешь, подумал сейчас — а есть ли он вообще, этот Восток? Эдвард Саид, например, считал, что это такое бессознательное западного человека. Тогда да, для писателя это совсем не плохо: жить внутри собственного бессознательного.

ШО И последнее. Боюсь, этот вопрос тебе уже задавали тысячу раз, но читатели «ШО» наверняка хотят знать: почему псевдоним и почему такой?
— Да, надо было что-то попроще придумать, не такое затейливое; никто бы и не спрашивал. Ну да вот как-то получилось, в 99-м еще, когда только «пускался на дебют». Хотелось выйти в каких-то драпировках. Тогда и возник Афлатуни, то есть с арабского (и узбекского) — «платоновский»… Я же Платоном с универа занимаюсь. Имя Афлатун — встречается у узбеков, азербайджанцев, еще, наверное, у кого-то. Плюс любовь к Платонову. Что ты хочешь — постмодернизм тогда был, постмодернизм. А «Сухбата» мне потом Санджар Янышев добавил, мы тогда часто втроем печатались как «ташкентская школа»: Вадим Муратханов, Санджар и я. «Что такое, мы все с именами и фамилиями, а ты — одно «Афлатуни». Сухбат — опять-таки с арабского, и в узбекском такое имя есть — «беседа, диалог». Я посмеялся и согласился. И все, погружение в литературную купель состоялось. Так что — да. «Диалог Платоныч».

читать далее

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 8336 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode