шо нового

Когда?
17:01/01.11.2009

Цензурная Комиссия по Морали запрещает книги и фильмы, а один ее возбужденный член даже утверждает, что «рабам и холуям не нужна свобода слова». Премьер-министр дважды в неделю обещает наступление диктатуры в случае своей победы на выборах-2010, срывая аплодисменты в студии Шустера. Президент называет движение антифашистов террористической организацией. Ультраправые силы побеждают на выборах в городские советы, устраивают два погрома на литературных презентациях первой квир-антологии «120 страниц Содома» и сжигают центр современного искусства в Киеве, где проходила дискуссия, посвященная проблеме гомофобии. Депутаты оказываются вовлеченными в сексуальный скандал, связанный с развращением несовершеннолетних. Священники проводят обряд проклятия журналистов. В милицейских рядах обнаруживаются организаторы подпольной лаборатории по производству наркотиков. В столице избивают журналистов и протестующих против незаконной застройки исторического центра.

Журнал «ШО» решил задать вопрос:
«Что же должно произойти, чтобы вы вышли на улицу протестовать?»

Алексей Романенко, художник, арт-директор телеканала MTV
Окинув взглядом культурный и социальный ландшафт, сложившийся в стране, можно сказать, что мы присутствуем при уникальном процессе маргинализации в невероятных масштабах. Вурдалаки, копрофаги, пупырчатые жабы и порнографы, выращенные на субкультуре трэша, захватили все формы власти. Все эти коррумпированные шайки, с торчащими отовсюду наклейками hermes и louis vuitton, прикрывающиеся стремлением в европейскую неолиберальную империю (куда их не берут), на самом деле жаждут только одного: повсеместной власти и тотального контроля над всеми, кто вне их кумовских кланов, а это 99,9 % населения.
Бездействие судебной системы, существование так называемой экспертной комиссии по вопросам морали, попытки давления власти на СМИ и свободу слова, стремление к диктатуре — для меня это уже достаточные условия для начала протеста. Но учитывая структуризацию общества, экономический спад, деморализацию общественных институтов, приручение художников и писателей, следует говорить о том, что уличный протест сейчас невозможен, а индивидуальные жесты малоэффективны. Объединение, сплоченность, информированность, наблюдение за наблюдателями, гибкая тактика и интеллектуальная ясность (!) —
важные условия для моего участия в прямом уличном действии.

Константин Дорошенко, куратор «Клиники Дорошенко Грищенко»
На улицу я готов выйти за сигаретами. Причем в любую погоду и в любое время суток. Их отсутствие вызывает во мне не то что чувство протеста, а просто‑таки бешенство. Если у меня
остается 1 сигарета и я лежу в постели, смотря перед сном AXN SCI-FI — все равно встану и пойду, даже ветром гонимый. Даже если идет сериал «Мертвые, как я», исключительно полезный для ментального здоровья любой европейской нации. Потому что проснуться без сигарет — стресс, убивающий все зачатки гуманизма во мне. И это — мой вклад в построение гражданского общества, которое нужно беречь от заложенного в каждом из нас дикарского деструктива. Не представляю, что можно решить выходом на улицу, кроме своих личных проблем. Зато в результате —  и обществу лучше.

Гомер, фотограф, вуличний художник
Я чудово розумію, що для того, аби захистити свої громадянські та соціальні права, потрібна пряма дія, безпосередньо за умови безкомпромісного тиску на тих, хто сьогодні має владу. Щодо причин, що змусили б мене вийти на вулицю: реальна загроза свободі слова, загроза фашизму, екологічної катастрофи, війни, особистого пригноблення. Насправді причин, щоб вийти вже зараз, предостатньо, проблема в іншому. На сьогодні такий стан справ, що я не бачу реальної рушійної сили, яка змогла б протидіяти ситуації, що склалась навколо. Молодь пасивна, їй байдуже, що і як буде далі, — головне, не пропустити наступної вечірки в «Хлібі».

Евгений Минко, главный редактор журнала «Телекритика»
Протестный выход сегодня — идея дискредитированная, и место ей в одном ряду со «свободой слова», «мнением общественности» или «демократическими выборами». Городские марши стараниями властных институтов — в первую очередь массмедиа — ассоциируются лишь с ходами так называемых верующих, старообрядческих коммунистов, националистов, строителей патриархальной семьи и прочих групп, разносящих бактерии глупости и обскурантизма. Длинный ржавый гвоздь в горло протестных демонстраций был забит шествиями, открыто организованными политическими силами, — сводящимися к оплаченному присутствию представителей неблагополучных слоев населения (а в Украине иных, в принципе, и нет) на концертах артистов эстрады и телевидения. Все эти мерзости аннулировали градус выходов протеста. Нет возможности позитивных изменений в жизни нашего общества (все глубже скатывающегося в оголтелую гомофобию, шовинизм и консервативный экстремизм), которые бы произошли лишь в результате мирных протестных демонстраций.
В складывающейся ситуации нам необходим свой Стоунволл. Необходимы неожиданные и жесткие столкновения с теми, кто нарушает личные свободы и права — будь то коррумпированные органы правопорядка, политические и журналистские проститутки на содержании богатых воров или поборники «морального» образа жизни. Кажется, уже лишь так можно заставить украинский социум задуматься над основами жизни в режиме свободной интеллектуальной, культурной, сексуальной автономии, а не той экономической и политической деспотии, в которой мы находимся очень много лет.
И в ходе этих столкновений нужно полностью избегать сотрудничества со СМИ.
Потому я лучше не стану говорить, что может заставить меня выйти на протест.

Николай Загорский, безработный журналист
Что бы вывело меня на улицу? Государственная слежка по Сети. Или когда тянули бы воевать куда‑нибудь. Навязывание религии в школах и ВУЗах. Угроза тоталитарных режимов. Вариантов нескончаемое множество.
Протест, разумеется, не должен быть заведомо провальным, но четко спланированным, хотя, признаюсь, я уверен, что власть всегда подавит любое восстание. У нее для этого имеются все средства, чего не скажешь о протестующих, которые ограничены буквально во всем.
Была, помнится, «оранжевая революция». Она мало кого оставила равнодушным. Но чего добились тогдашние «революционеры»? Ничего ведь, по сути, не изменилось. Возможно, причина провала той революции в ее мирном, бескровном характере?
Представим, что мы свергли власть. Что потом? Анархия? Возникает риск новых кровавых войн, революций и режимов. Это замкнутый круг. Достаточно вспомнить «Скотный двор» Оруэлла, и перспективы революции становятся прозрачными. Революция — это лишь смена правящих лиц. Придут бунтари, свергнут элиту, а затем заменят ее собой. Станет ли лучше жить? Чем мы, в конце концов, лучше той власти, которая нами управляет?
Любой современный бунт поглощается денежными потоками и становится модой, которая, в свою очередь, согласно Бодрийяру, — отсылка к смерти. И все мы — на ее гламурном карнавале протеста.
Свободы не будет. Нигде. Никогда. И чем дальше развивается цивилизация, тем более изощренные формы принимает контроль. Тем не менее нельзя не бороться за свои права. Вне зависимости от того, одни вы, вас двадцать, сто или сто тысяч.

Александр Щелущенко, совладелец галереи «ЦЕХ»
Метеорит, который целится в Землю, вызовет у меня бурю протеста, равно как и ужесточение мер по борьбе с домашним виноделием и самогоноварением, а также отказ во въезде на Кубу.
Тотальный запрет разговаривать и публиковаться на языке национальных меньшинств — венгерском, польском, румынском, белорусском, болгарском, тюркском, армянском, грузинском, русском.
Среди прочего протест так называемых интеллектуалов против режима, то ли государственного, то ли муниципального. Я протестую против протеста. Метод протеста — эмиграция в Республику Литва, с семейкой.

Татьяна Кремень, журналист издания «Корреспондент»
Я бы вышла на улицу, если бы у меня не осталось другого способа донести свое негодование до мало-мальски значительного количества людей. То есть если бы отключили интернет, скажем.

Или запретили бы газеты. Или закрыли телевидение. В общем — перекрыли бы какой‑то важный канал информации, и тогда, конечно, пришлось бы его заменить. А как иначе?
Мне сложно ответить на ваш вопрос. Потому что я хорошо умею уходить в себя и заменять мир внешний миром внутренним, с небольшим количеством близких мне людей. А потому на улицу (то есть  из себя) меня мо­жет вывести только серьезная угроза моей внутренней вселенной, физическая или моральная. А уж как она может сформироваться, такая угроза — кто знает. Поживем — увидим.
Какое‑то время назад я была куда легче на подъем и мчалась на любые баррикады, защищать от произвола. А сейчас поняла, что распыляться нельзя — и потому просто двигаюсь в выбранном мною направлении, стараясь не отвлекаться.

Олесь Барліг, голова запорізького літклубу «99»,  один з укладачів квір-антології «120 сторінок Содому»
Одна з першочергових проблем, до якої варто привернути увагу не тільки влади, але й громадської самосвідомості, це зростання рівня ксенофобії. Найбільш яскраво вона проявляється у нетерпимості до інших націй та гомофобії. Нас цілодобово годують гнилим трухлявим дискурсом про європейські цінності, до яких ми прямуємо, замовчуючи ці дві проблеми. Навіть ЗМІ звертаються до їхнього висвітлення лише коли виникають вкрай резонансні події. Проте на совісті преси і телебачення досі лежить політика мовчання, пов’язана із низкою подій у межах появи антології «120 сторінок Содому».
Якщо проблема гомофобії проявилася лише за останні роки через певну активізацію українського ЛҐБТ-руху, окресливши подразник з уявного на конкретний, то з проблемою міжнаціональної ворожнечі питання стоїть гостріше. Україна давно є багатонаціональною державою, тож кому і навіщо треба підігрівати тут питання «титульної нації» — мені незрозуміло. Суспільство мусить усвідомити всю гостроту цих проблем. І публічні виступи, мітинги й пікети можуть йому в цьому допомогти.

Віктор Придувалов, кліпмейкер, кінорежисер, музикант
Зараз єдине, що може мене примусити вийти на вулицю і боротися, — це свобода і здоров’я моєї родини. Але бути серед натовпу — я не з таких людей. Проте я колись виходив на вулицю — 91‑го, в Москві, коли був путч ГКЧП. Після того я вже не вірю в подібні методи. З віком мені стають все ближчими ідеї Ганді — непротивлення злу насильством, я вважаю, що це більше діє.
От 2004 року я виходив на вулицю. Щоранку я прямував на Майдан, був там до обіду, а по обіді йшов на роботу. А виходив тому, щоб усе це бачити, щоб відчувати, проте скоріш як історик, як спостерігач. Хоча тоді, першого дня, я не думав, що вийде так багато людей — гадав, буде не більше сотні. І мене дуже тішило, що я помилися. Тому що людей не можна так на…ти.
Я вважаю, що всі люди є вільними і ніхто не має права робити з ними так, як тоді робилося. І як робиться досі… У випадку з мистецькими подіями я б робив прес-конференцію чи презентацію.
Коли заборонили «Бруно», я був на прес-конференції і, сидячи за столом, висловив щодо цього свою думку. Коли мій знайомий архітектор виступав проти будівництва елітного будинку на Пейзажній алеї, де є історична зона і ніхто не має права там будуватися, — я зробив те ж саме: прийшов і поставив свій підпис. Все інше — не моє.

Федір Сидорук, перекладач
Серед небагатьох речей, які я ціную в цій країні, — можливість говорити все, що душа забажає (переважно без жодних наслідків для згаданих при цьому осіб та явищ), і чути ніким і нічим не обмежені думки інших. Ще один аспект, який мені імпонує в цій державі, — право втекти з неї, коли стане вже геть кепсько, а при перебуванні тут — можливість максимально відгородити своє існування від її існування: тобто створити таку собі уявно-паралельну романтично-ідеалістичну Україну — білу й пухнасту, грамотну й культурну, розумну і без теперішньої «еліти». Це і ще моя сім’я — те, на що обставини ніколи не повинні впливати. Якщо цю межу буде перейдено і Україна Ющенка-Януковича-Тимошенко стрімко увірветься на заборонену для них територію, — я готовий діяти активно і безкомпромісно. Уже не вперше. А поки що можна працювати непомітно, але від цього не менш дієво. Мій син не повинен жити в такій країні. Або не повинен жити в цій країні.
Мене лякає вміння українського народу терпіти. Типова ситуація. В якомусь селі у Полтавській області син прокурора п’яним збиває на швидкості двох дітей п’яти й семи років і спокійно їде далі. Батьки волають про справедливість, рвуть на собі волосся і вимагають, аби кореші його батечка посадили мерзотника. Минає місяць, і вони беруть по тридцять штук відступних.
Гривень, бо якраз долар упав. Кінець трагічної історії. Розвиватись вона має інакше. Батько дитини має взяти пістолет і застрелити сволоту. Оце і буде справедливістю. Оце і буде дієвим вуличним протестом. Усе інше — базікання.

Сергей Буковский, режиссер-документалист
Мне сложно сказать, что бы заставило меня выйти на страйк. Столько несправедливостей происходит в мире. У нас в стране. В жизни. Каждый Божий день. Нужно просто поселиться тогда где‑нибудь на Майдане.
На Лесном кладбище похоронены мой отец и мой тесть. У каждой могилы мы посадили по два куста самшита. Приходим как‑то, а кустов нет. Выдернули с корнем. Ну и продали опять, наверное.
Это повод или нет выйти с протестом? Куда только?
Я сделал фильм «Живые». Он собрал уже ворох призов по белу свету, а его не показывают в родной стране. Это повод для протеста?
Они, власть, cсорятся, мирятся, а народ, как всегда — в дураках. Конечно, это только по «ящику» они ссорятся — для народа, такая себе иллюзия борьбы, а на самом деле у них и дружба, и глубокое взаимопонимание. У всех со всеми. Так что на Майдан я больше не выйду, кто бы ни позвал.

Захар Прилепин, (г. Нижний Новгород), писатель
Чтобы я пошел протестовать, ничего произойти не должно, потому что все уже произошло. Поэтому я периодически хожу протестовать. Для того чтобы вышли протестовать мои сограждане, у них надо отключить воду, тепло и свет и отменить заработную плату. Хотя даже этот вариант, возможно, не сработает. Вот в нашем доме, например, нет тепла. На улице все‑таки октябрь, ночью минусовая температура, а у меня дома три ребенка, двое из которых тут же начали сопливиться. Наконец, собрался стихийный митинг жильцов. У нас не очень большой дом, поэтому и жильцов — так себе, человек сорок. Но тоже ведь люди, граждане. Полчаса повозмущались и понемногу разошлись. Осталась моя жена и две бабушки. Они собственно и будут решать проблему. Верней, я. Я бы вот забил на все — пусть морозятся жильцы. Но дети ж мои будут мерзнуть. Вот и на митинги, обобщенно говоря, хожу за тем же самым. Чего и вам желаю.

Владимир Ткаченко, (г. Москва), группа «Ундервуд»
Если в нашей стране отменят гетеросексуальный институт брака и общество перейдет к гомозиготному социальному правлению, то я, возможно, и выйду на улицу с плакатом «Массажистов простаты под суд!!!». Но не раньше…

Максим Кучеренко, (г. Москва),  группа «Ундервуд»
Я всегда склонен оценивать общество и себя в нем с точки зрения биологии поведения. Миграция и внутривидовая борьба — наиболее мощные импульсы для запуска экстремальных процессов в любой популяции, в том числе и в популяции человека. К ним относятся переселение народов, войны, тотальные конфликты в системе иерархии и т. д. Индивид покидает жилье, выходит в дрейф к столпотворению и пополняет его собой. Я хочу подчеркнуть, что здесь срабатывает магнетическая сила, и в этот момент сложно противостоять социальному инстинкту. Это, так сказать, внешняя сторона вопроса. Что до моей экзистенции, это сложнее. Тут два момента. Я человек настроения, и если во мне чиркнет эта спичка — я пойду. Второе: я обычно подхожу к лежащим в общественном транспорте или на тротуаре и выясняю, могу ли быть чем‑нибудь полезен, и если нет мне альтернативы, я беру на себя какую‑то ответственность по спасению. Короче, если я окажусь в толпе, а она, как известно, неоднородна, то я буду с той битой, недокормленной частью, которая будет во мне как во враче нуждаться.

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 40910 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode