шо нового

Табор пришел в Киев
18:10/01.12.2009

Тони Гатлиф в Киеве! Один из самых живых режиссеров мира и один из лучших ныне здравствующих. Каннский лауреат, алжирский цыган, он шесть лет как зарекся посещать фестивали, потому что «слишком болезненно делать выбор». А принял предложение стать главой жюри 39‑го кинофестиваля «Молодость» «только потому, что это в Украине, а я хотел открыть для себе эту страну». Почти два часа редактор рубрики «Кино» журнала «ШО», Ярослав Пидгора-Гвяздовский, имел счастье беседовать с этим эмоциональным, открытым и удивительно позитивным человеком.

ШО Сегодня пересмотрел ваш «Свинг», и музыка одной из последних сцен, когда собирается биг-бенд и поются разные песни, целый день крутится у меня в голове. Удивительная сцена. И музыка потрясает...…
— (Гатлиф напевает мелодию и набивает ритм ладонями по столу) А сколько вы смотрели моих фильмов?

ШО Пять фильмов, которые были показаны в рамках вашей ретроспективы два года назад — «Странный чужак», «Изгнанники», «Свинг», «Я родился от аиста» и «Трансильвания» и которые впоследствии вышли на DVD. И все эти фильмы — обыкновенное чудо, я их обожаю…
— Спасибо, конечно. В свою очередь должен сказать, что обожаю то, что делает мой коллега по жюри Иван Малкович (основатель издательства «А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА», член жюри
39-й «Молодости», — прим. ред.). Он — настоящий, и я рад тому, что встретил такого истинного человека. Я завидую тому, что и он, и его сын мечтают, создавая книги для детей и книги, подобные «Гамлету» Шекспира. Думаю, они намного более счастливы, чем мы, режиссеры, это видно по их глазам. Ведь сделанные ими книги не критикуют, дети их не критикуют! В отличие от них, художников, мы, режиссеры, подвергаемся куда большей опасности. Художники, конечно, могут быть без денег, но они счастливы, потому что живут в своем замкнутом мире, немного католическом, правда?.. (смеется) А у режиссера подвергается опасности все — его тело, душа, его прошлая жизнь, потому что мы это все используем, выкладываем на всеобщее обозрение. Такого больше никто не делает — ни художники, ни музыканты, ни писатели. Большинство из них. Мы обращаемся ко всем сразу, к жителям многих стран. Фильм — это ведь не книги: режиссеры в каком-то смысле отдают себя на растерзание…

ШО Возможно, вы все-таки себя хоть как-то защитили, взяв псевдоним?
— Нет, да что вы! Я говорил о своей жизни всегда. Моя жизнь — часть кино, она как некое кинематографическое творение. Я могу говорить о своих фильмах, только если говорю о своем детстве, о своем учителе, который стоял у истоков моего кинематографического образования… А псевдоним был просто случайностью. Правда, его возникновение — это история для фильма. У всех режиссеров есть свои истории. Вот, например, Роман Полански: сейчас он играет в своем лучшем фильме, который сам снять просто не смог бы. У Иоселиани и Тарковского тоже были невероятные истории… Моя история такова.
В Алжире, еще до войны за независимость, мы всей семьей собирали деньги, как только было возможно: попрошайничали, приворовывали — в общем, делали все. Я на улицах чистил людям обувь. И всегда ходил с коробкой для обувных принадлежностей. Даже не ходил — бегал. А Алжир находится на холме, точнее, на его склоне, поэтому бегать вверх-вниз было тяжело и утомительно, и я ходил отдыхать в парк, называвшийся как раз «Гатлиф».

ШО А имя Тони?
— Это мое настоящее имя — меня так всегда, с детства называли… Антони, Тони, Тонио… Все алжирцы имеют по нескольку имен, как, например, Зинедин Зидан (его второе имя — Йазид, — прим. ред.). Когда приехал во Францию, я, таким образом, перенес с собой кусочек этого парка. А позже как-то мне просто надо было назвать свою фамилию, и я сказал Гатлиф, а это было английским словом. И я это сделал, чтобы защитить свою семью.
Когда я снимал «Изгнанников», я вернулся в Алжир, через 43 года после бегства. И начал искать документы, по которым было бы ясно, в честь кого назвали парк, кем был тот Гатлиф. Очень боялся, чтобы это не оказался такой себе фашист, ведь Алжир был два века как завоеван французами. Поэтому мне было чрезвычайно приятно узнать, что этот человек оказался музыкантом, причем известным английским музыкантом. Он открыл в Алжире школу изобразительных искусств, таким образом выступив в роли адвоката искусства. Поэтому я с гордостью ношу его фамилию.

ШО А почему вы не оставили хотя бы имя Мишель? Во всяком случае на «Википедии» ваше имя — Мишель.
— Оно никогда не было моим именем. По этому поводу есть другая история.

Когда я попал во Францию, меня загребли в колонию для несовершеннолетних. У меня не было какого-то конкретного вероисповедания — ни мой отец, ни мой дед не верили в бога. А в этой колонии была церковь. Кюре спросил, был ли я крещен, и когда услышал, что я не крещен, крестил меня насильно: он меня просто подкупил, предлагая сигареты (смеется). И окрестил он меня именем Мишель, в честь святого Михаила. После выхода из тюрьмы имя Мишель было записано у меня в документах общественного страхования. И когда я сделал свой первый фильм, «Князья», на фестивале в Таормино (исторический город на восточном побережье Сицилии, — прим. ред.), получая Гран-при, я предъявил этот документ. Так имя Мишель прилепилось ко мне в Италии и позже разошлось по интернету. Мне, конечно, на это наплевать, но факт остается фактом… Это одна из тех историй, которые позволяют режиссерам снимать фильмы…

ШО Неужели имя Мишель не стало для вас знаковым, ведь именно Мишель Симон был вашим кумиром и именно после разговора с ним вы решили заниматься кино? Кстати, страшно хочется узнать — что же вам такого сказал Симон, что это перевернуло всю вашу жизнь?
— Все по порядку. В 14 лет я попал в колонию для несовершеннолетних. Там я понял, что у меня есть дар свыше — рисование, и оно дает власть. И я воспользовался этой властью: рисуя всех подряд — заключенных и надзирателей, — я становился немножко другом для всех и использовал это в качестве защиты. Когда я вышел из колонии, я часто заходил в кинотеатры — как правило, чтобы просто поспать. Но я любил Мишеля Симона и на его фильмах я не спал. Помню, как посмотрел его «Будю, спасенного из воды»: я полностью идентифицировал себя с героем! Поскольку моей семьи тогда рядом со мной не было, я, смотря «Будю…», мечтал, чтобы герои фильма, семья, забрали меня с собой.
Как-то бездельничая в Па­риже — а я по-прежнему не хотел работать, — я увидел маленький кинотеатр с фо­тографией Симона в образе ковбоя и индейцами вокруг него. Я думал, что это фильм с ним, и купил билет. Как оказалось, это был не кинотеатр и не фильм с Симоном, это был театр и спектакль с Симоном. А я до того никогда в театре не был и вообще путал театр и оперу, ибо ненавидел все то, что было на них похоже.
Билет у меня был на галерке, и я видел весь зал — красивый, с позолотой, видел, как собирается публика, как поднимается занавес. Сцена была оформлена как ранчо в вестернах, и оттуда лился красивый, как во сне, свет. Из дверей ранчо выходит Симон в ковбойской шляпе и с пистолетами и начинает стрелять по индейцам и окнам, а индейцы улюлюкают (показывает, как Симон стреляет, как индейцы улюлюкают и заливисто смеется)… Это было гениально! Все эти ковбои, индейцы с перьями на головах… Но я был больше индеец, чем они — у меня были длинные волосы, кожа темнее, чем сейчас. Когда спектакль закончился, я пошел к нему в гримерку. Захожу, а там вокруг Симона стоит толпа старых звезд того времени. Все эти старики стояли, а я вот сел. И Симон это увидел. А когда все вышли, а я остался сидеть, он меня спросил: «Чего ты хочешь?» А я ему отвечаю: «Я хочу изображать индейца у вас в спектакле». Он так посмотрел на меня, и говорит: «В этом спектакле уже все занято, но — да, ты в принципе можешь играть индейца». Тогда я спросил, что же мне делать. И он взял свою визитную карточку и на ней написал своему импресарио найти мне роли. Я вышел и закричал: «Мишель Симон сказал мне, что я могу быть актером!!!» В общем, это длинная история. Потому что потом я пошел к импресарио, который был импресарио и Эммануэль Беар — как сейчас помню адрес: Елисейские Поля, 33 — и он мне сказал: «Надо делать специальные фотографии, которые покажут, что ты — актер». Я пошел в свой квартал, где была фотомастерская. Правда, тот фотограф делал фото только для свадеб и причастий. Но я упросил его снять и меня. Он меня щелкнул в полный рост, взял пластинку и ушел в проявочную, оставив меня самого. Но мне нужна была другая фотография. Для нее я и подготовился: надел черный плащ, заблаговременно сделанный нож из дерева так вставил себе в грудь, что, казалось, он торчит, а под ним стекала кровь по белой рубашке.

И когда фотограф вернулся и увидел меня, изображающего некоего убитого, он испугался. Но иначе он меня бы не сфотографировал! Только после этого я объяснил, что мне надо на самом деле. Словом, с этими фотографиями я вернулся к импресарио, а он спрашивает: «Из какого это фильма?» Я объяснил. А он: «Зачем? Надо совсем другое, простое!» Так я вернулся к тому же фотографу и уже фотографировался в простом костюме и галстуке. Но возникла новая проблема. Шел 1967 год. В то время во Франции не было ни одного актера не француза. Поэтому меня не могли взять в актеры. И меня отправили играть… пантеру. А я был слишком худой, поэтому пантеру сыграть мне не доверили. Спустя год я пытался сыграть обезьяну. Но был слишком маленьким. В результате я сыграл космонавта (смеется). Так я попал в театр, причем в том спектакле я играл рядом с Жераром Депардье… Но это совсем другой фильм.

ШО Тогда давайте просто о фильмах. Но сквозь призму вашей жизни… На сайте цыганской культуры говорится, что ваше детство было адом. Там говорится, и что в двенадцать вы убежали из дома, потому что вас хотели насильно женить. На другом сайте утверждается, что вы вместе с семьей бежали из Алжира от войны за независимость…
— Правдиво и то и другое. Я переехал во Францию вместе с «черноногими» (pied-noirs, французы, родившиеся в Алжире, — прим. ред.). История этого переезда начинается с одного из наиболее драматичных событий в истории Франции.
В детстве я был бедным настолько, что у меня не было даже обуви. Я просил подаяние. Но в тоже время я видел, как ломается век. Я видел атаки ОАС («Секретная вооруженная организация» — террористическая организация военных чинов, не согласных с предоставленной Алжиру независимостью, — прим. ред.). Я видел, как на портовой площади, возле бронзовой четырехметровой статуи французского маршала с саблей в вытянутой руке, собралось до миллиона человек, и как все пытались тянуть за веревки, стараясь опрокинуть статую с пьедестала. И я видел, как статуя рухнула. Это было невероятно! Тогда, в той суматохе я потерялся, потерял братьев, с которыми мы пытались что-то найти поесть, что-то украсть. Но единственное, что нам удалось, это купить огромную хлебину. Я стал вроде хранителя этого хлеба. Но брат с друзьями куда-то исчезли, и три следующих дня я оставался сам. Правда, у меня был хлеб, так что мне повезло, а им — нет.
В Алжире меня действительно хотели женить, чего я не хотел. Поэтому я поехал в Париж, естественно не без помощи своих родителей. Отец тоже планировал ко мне присоединиться. Не вышло. Не вышел и добродушный прием моего парижского дяди, к которому меня отправили, — он плохо меня принял. Поэтому я поехал в Марсель, потом в Леон и снова вернулся в Париж…

ШО Как интересно: читая выложенную в интернете историю вашей жизни, вашего адского детства, я думал, что это связано с цыганским образом жизни. Но если и у вас есть негативные эмоции по этому поводу, почему тогда цыгане в ваших фильмах такие позитивные?
— Нет-нет! Детство мое было адом, поскольку я видел смерть, несправедливость, бедность. Но самые прекрасные моменты моей жизни — из детства. Я был свободен. И моя мама воспитала меня как цыгана, а ребенок у цыган — это король. Адом был мир вокруг. Цыганский народ — в моем сердце, я очень нежно к нему отношусь. Но не романтично, без протекции. И как режиссер я становлюсь его послом.

ШО Ваша музыка — еще одна особенность вашего кино. Она нам кажется особенной, потому что мы знаем только ярмарочный лубок и Gypsy Kings, или все дело в том, что вы смешиваете мотивы арабской, цыганской и израильской музыки, как, например, в фильме «Свинг»?
— Не израильской. Это клезмер (традиционная нелитургическая музыка восточноевропейских евреев и особенный стиль ее исполнения, — прим. ред.). Это музыка евреев, когда они были с цыганами. У них была схожая с нами музыка. Ведь за плечами цыганской музыки девять веков и девять веков влияния. Мы вышли из Индии и шли через страны и время. Вдохновлялись музыкой разных стран и создавали в каждой европейской стране новую музыку. Даже турецкую музыку иногда называют цыганской. Фламенко — это тоже цыганская музыка, ее трансформация. Поэтому в музыке моих фильмов отображается вся музыка, которую я слышал в жизни. Например, суфийская трансовая музыка, которую я использовал в «Изгнанниках»…

ШО А как вам удалось снять сцену суфийского обряда в «Изгнанниках», когда из героини изгоняют злых духов? Разве подобные съемки не запрещены?
— Это было не кино, это был настоящий обряд. А снимать можно, если есть договоренность. К тому же суфийская музыка — некая противоположность музыке исламской. Поэтому снимать можно.

ШО Как Ромен Дюрис ко всей этой мистике отнесся? И вообще — за что вы выбрали Дюриса?
— За его возраст — когда я его встретил, он не был известен, ему было двадцать и он еще так по-юношески смеялся. Я его спросил: видел ли он какие-то другие страны, кроме Франции. И когда он назвал лишь Швейцарию, я решил, что это великолепно: отправить молодого парижского актера, еще не видевшего мир, на свадьбу в центр Румынии — Румынии спустя пять лет после падения режима Чаушеску! А это не та Румыния, которую мы знаем сегодня — там не было ничего. И вот туда я отправил героя Дюриса. Герой искал исполнительницу песни, записанной на кассету еще его отцом. Это настоящая мечта любого музыковеда.

ШО А скажите честно, это вы подтолкнули Дюриса к тому роману, который у него возник с цыганкой в Румынии?
— Дело было так. Дюрис снимался вместе с Роной Хартнер (французская певица румынских кровей, исполняющая цыганскую музыку, джаз, рок, кабаре, фламенко, — прим. ред.). Они оба были молоды и наивны, спонтанны и безумны. Где-то посередине съемок фильма, через две недели после нашего приезда, Дюрис заявил, что влюбился в цыганку. Я ему говорю, что это невозможно, что она имеет двух детей, что нас тут поубивают. «Прекрати! Прекрати!» — кричал я ему. А он мне: «Я ее люблю! Люблю!» Он просто с ума сошел от нее, и это было взаимно. Он уже думал о том, что увезет ее домой, отец цыганки начал планировать переезд в Париж. Но там еще муж фигурировал, и он не особо был со всем согласен. А Ромен не говорил ни по-румынски, ни по-цыгански. Ему переводила Рона: она становилась с одной стороны дерева, а Дюрис был с цыганкой с другой. Я упрашивал Рону, чтобы она не переводила, потому что был уверен, что все станет еще хуже. И стало. Но это еще одна история… Так что, да, в этом была моя вина, поскольку я подтолкнул его забыть свою культуру, чтобы воспринять иную.
Дюрис не хотел в Париж, поэтому я повез его в Турцию, и в Стамбуле я четыре дня говорил ему о любви и об ответственности. Я говорил, пусть он представит, что забирает ее с двумя детьми на Плас де ля Републик в Париж к своим родителям — а его родители были учителями, — цыганку, с ее длинными волосами и цветастыми длинными платьями, увешанную украшениями... Она же сразу пойдет просить деньги в метро! Я ему говорил, что есть моменты, когда надо остановиться. А он — что жизнь в Париже глупа и поверхностна.

ШО Вы тоже остановились в отношениях с Дюрисом?
— Да. Я его снимал тогда, когда он соответствовал тем ролям. А теперь он вырос, стал мужчиной, теперь может стать адвокатом. Я не хочу проводить параллели с Годаром и Бельмондо, но на каком-то этапе они все же остановились и прекратили отношения. Это не то же, что у нас — я очень люблю Ромена, Ромена и Рону, и я продолжаю следить за их жизнями.

ШО Вы переключились на другого актера, во всяком случае, на один фильм? Я имею в виду Бироля Юнеля из «Трансильвании». Наверное, вы его выбрали после фильма «Головой об стену» Фатиха Акина?
— Это произошло следующим образом. Я находился в Берлине по приглашению берлинской киношколы, очень хорошей школы. Это было невероятно нудно, тем более что была не то осень, не то зима. Мои студенты периодически приглашали меня на свои вечеринки, но через две недели они меня забросили, и я субботы и воскресенья должен был проводить в одиночестве. И вот однажды вечером я захотел пойти в кино. Шел по улице и увидел плакат с каким-то безумцем с поднятыми руками и стекающей по ним кровью. По-немецки я не говорил, но, ткнув в плакат, получил билет. Захожу в зал с толпой молодежи. Фильм, конечно, на немецком, и никаких других субтитров. Я ни черта не понимаю, но на каком-то этапе фильма меня привлек исполнитель главной роли, Бироль, то ли грек, то ли албанец, хоть и хорошо говорил по-немецки (на самом деле Бироль Юнель — немец турецкого происхождения, — прим. ред.). И именно через него я понял всю историю фильма. Я так и не узнал его имени. Вернулся в Париж. И тут мне звонит моя знакомая, исполнительница роли в «Изгнанниках», Лубна (Азабаль, — бельгийско-цыганская актриса, — прим. ред.), и кричит в трубку, что познакомилась с невероятным актером и хочет познакомить меня с ним. Называет фамилию, которая мне на о чем не говорит. И обещает привезти его фотографию. Но так ее и не привозит. Я дальше продолжил заниматься «Изгнанниками». Фильм вышел в прокат, и вот в одном кинотеатре, где шел мой фильм, я увидел афишу с другим фильмом, на которой был Бироль. Я думаю, где же я его видел? Спустя еще какое-то время мне снова звонит Лубна и говорит, что она сейчас в Париже с тем самым актером, о котором рассказывала. Я по-прежнему не понимаю, о ком речь, так как не связываю фамилию с изображением. И только на совместном ужине в ресторане я, наконец, увидел этого актера — Бироля Юнеля. Произошедшее было закономерностью. Потом за 10 дней я переписал весь сценарий «Трансильвании» и вписал главную мужскую роль, которой до этого в сценарии не было, специально под Бироля.

ШО А вам вообще «Головой об стену» понравился?
— Да, да, мне Бироль понравился.

ШО Вы в Киеве уже несколько дней — вам что-то так понравилось, как Бироль?
— В какой-то степени я вам завидую, я завидую молодым украинским режиссерам, у которых есть такой город, как Киев. Такого в мире больше не существует. Это громадная съемочная площадка, поле для воображения! Каждый дом — сюжет для фильма! Во Франции такого уже нет. Там бардак, много машин, все буржуазное. Не хочется снимать. Поэтому я завидую вашим режиссерам. Но фильмы надо снимать быстро, поскольку это все изменится и станет так, как в остальных городах мира — будет только кока-кола
и Макдоналдс.

ШО У нас недавно придумали новый принцип создания кино: поскольку государству кино не нужно, а частные инвесторы не спешат вкладывать свои деньги, у нас возник проект, основанный на кумовстве, группа людей, снимающих бесплатно с помощью друзей и знакомых. Как вы считаете, это может быть альтернативой в сложившейся у нас ситуации?
— Я скажу так: кино — индивидуально. Можно говорить о группе, когда есть оператор, актер, режиссер, но элемент индивидуальности сохраняется. Тому, кому 22–25 лет, надо просто взять камеру — даже видеокамеру, — забыть все, что он видел по интернету, выйти на улицу и рассказать историю своей улицы, своей бабушки, своей соседки, своей кошки — сегодняшней Украины. С использованием музыки, культуры, традиций. Вот это и есть кино. И без голливудщины! Без Тарантино. Без Кустурицы, потому что он тоже делает голливудское кино. Выйди на улицу и расскажи историю. Историю своего народа, своей культуры, поскольку это самое большое богатство. Главное, не делайте фильмов с намерением попасть на Каннский кинофестиваль.

беседу вел Ярослав ПИДГОРА-ГВЯЗДОВСКИЙ
фото Александра Космача

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 53500 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode