шо нового

Между Кафкой и Кокотюхой
17:21/02.12.2015

текст: Юрий Володарский

Кока, иди сюда. Садись, поговорим. Пришла пора наконец-то разобраться с твоим неадекватным отношением к моим скромным окололитературным трудам.
Может, не все тут тебя знают, так я отрекомендую. Прошу любить и жаловать: Андрей Кокотюха, для своих просто Кока. Популярный писатель, автор более пятидесяти книг — документальных, детских, исторических, но более всего детективных. Ярый джойсо-, прусто- и кафконенавистник, считает книги означенных авторов скучными и переоцененными. Постоянно обвиняет вашего покорного дозорного в пристрастии к «заумной» литературе и в игнорировании действительно интересных, по его мнению, книг.
И вот что, дорогой Кока, я тебе по этому поводу хочу сказать.
Сначала о Прусте, Кафке и Джойсе. К первому я равнодушен: взявшись читать «В поисках утраченного времени», сломался на третьем романе. Другое дело Кафка, чьи новеллы произвели на меня сильнейшее впечатление лет в шестнадцать — чего стоит то же «Превращение». Кока, неужели ты не прочувствовал трагедию Грегора Замзы и не оценил ее горькой символики? Или вот «Процесс» — конечно, книга долгая, медленная и не самая занимательная, но как иначе показать жутчайший морок и бесчеловечность бюрократии, медленно и неуклонно уничтожающей человеческую личность? Что касается Джойса, то любой литературовед тебе скажет, что значение его «Улисса» грандиозно и что ни одна книга ХХ века не оказала столь сильного влияния на последующую литературу. Я понимаю, что никакой литературовед тебе не указ, но, Кока, дорогой, хотя бы от эпизода с Хромоножкой на пляже или от финального монолога Молли Блум тебя вштырило? Перечитай, это ничуть не скучно, клянусь Агатой Кристи!
А теперь о той литературе, которую я представляю на страницах благословенного «ШО». Чтобы далеко не ходить, возьмем Дозор нынешнего номера. Придирчиво просмотрев список обозреваемых книг, хочу со всей ответственностью заявить: вопреки твоему представлению о моих вкусах «нудных» и «заумных» среди них нет ни одной.
Пожалуй, первые две человека, привыкшего к легкому чтиву, могут утомить — уж больно объемны и хитро устроены. Но сказочная сага Мо Яня очень даже увлекательна, а букероносный роман Элеанор Каттон и вовсе детектив, к тому же стилизованный под викторианскую прозу. Кока, ты же такое любишь!
Дальше Юй Хуа — небольшой, просто написанный роман о печальной судьбе человека на фоне бесчеловечной эпохи. Книга Элайзы Грэнвилл сделана более прихотливо, но в ней есть и загадка, и интрига, и неслабый катарсис для отзывчивого читателя. Следующие два фран­цуз­ских романа практически жанровые: у Дидье ван Ковеларта мелодрама, у Пьера Леметра книга хоть и социальная, но приключенческая и остросюжетная. Пол Боулз тоже ничуть не скучный, а финальный наркотрип у него не менее крутой, чем у Хантера Томпсона. Кока, тебе наверняка понравится!
Два российских романа традиционно-реалистические. Один из них принадлежит Алексею Иванову, тиражи которого нынче не меньше, чем у любимого тобой Акунина, а второй, написанный Гузелью Яхиной, по стилю более всего напоминает не менее любимую тобой Улицкую. Какая уж тут заумь, Кока!
Возьми я книги из предыдущего или любого другого Дозора, картинка получилась бы приблизительно такая же. Писатели, которых можно счесть скучными и сложными, — полагаю, к таковым ты бы отнес Пинчона, Елинек, Ондатже, Иличевского, — в моих обозрениях попадаются крайне редко. И я их, Кока, совершенно не люблю, о чем неоднократно писал в своих скромных окололитературных трудах. А то, что Пауло Коэльо, Януша Леона Виш­нев­ского, Марка Леви и Симону Вилар я не люблю еще больше, так это нормально для любого человека, имеющего какой-никакой литературный вкус.
В общем, Кока, отныне и навсегда давай без инсинуаций. Ты не приписываешь мне любви к литературной зауми, а я никому не рассказываю о твоей симпатии к Стасу Михайлову. Тем более что у тебя ее нет. Или я ошибаюсь?

Богач, батрак и другие звери

Мо Янь
Устал рождаться и умирать
СПб.: Амфора, 2014

В послесловии Мо Янь утверждает, что написал свой роман без использования компьютера мягкими кистями (пятьдесят штук извел) в течение сорока трех дней (где-то по 16 страниц и 32 тысячи знаков в сутки). По‑моему, любой нормальный человек после такой каторжной работы должен был лечь и помереть, но главный китайский писатель современности, слава богу, жив-здоров, чего и нам желает. И вообще, где гарантия, что Мо Янь сказал правду? Если в своих книгах он запросто выдумывает всякую удивительную небывальщину, то почему бы ему нечто подобное не выдумать и в постскриптуме?
Небывальщина в «Устал рождаться и умирать» обещана уже самим названием, ее тут столько, сколько во всех остальных вышедших на русском книгах Мо Яня вместе взятых. Главного героя и основного рассказчика зовут Симэнь Нао, и в первой же сцене романа, ровнехонько 1 января 1950 года, его как богатого землевладельца расстреливают пришедшие к власти коммунисты. Поскольку с Симэнь Нао поступили несправедливо, владыка ада Ло-ван позволяет ему вернуться на землю, но только не в прежнем своем обличье, а в образе животного. Дьявол — он и в Китае дьявол, что вы хотите.
Дальше на протяжении полувека Симэнь Нао покидает сей мир и снова возвращается к жизни в виде осла, вола (на самом деле буйвола — переводчик и редактор чуток напортачили), свиньи, собаки, обезьяны (вернее, кабана, пса и… ну, допустим, обезьяньего самца) и лишь ровнехонько 1 января 2001 года снова обретает заветный человеческий облик. Вышеупомянутые животные отличаются от своих обычных собратьев не только умом и сообразительностью, но также исключительной силой, в том числе половой. Мо Янь вообще очень натуралистичный писатель, эта особенность роднит его с Маркесом не меньше, чем пресловутый магический реализм.
Трудно не согласиться с названием романа — такое количество смертей и рождений утомит кого угодно. Но что поделать, у Симэнь Нао, кто бы он ни был, осел, свинья или обезьяна, есть важная миссия: рассказать на свой специфический звериный лад о том, что творилось в течение второй половины ХХ столетия в уезде Гаоми провинции Шаньдун, а по существу — во всем Китае. Тут тебе и Большой скачок, и уничтожение воробьев, и кустарная металлургия, и культурная революция, и разгул хунвейбинов, и все прочие безумства, погубившие в Поднебесной десятки миллионов человек.
В романе есть еще один главный герой. Пока Симэнь Нао являет чудеса перевоплощений, его бывший батрак Лань Лянь демонстрирует чудеса постоянства. Он упрямо игнорирует требования всевозможных начальников вступить в коллективное хозяйство и десятки лет продолжает обрабатывать свой участок земли, оставаясь единственным единоличником в более чем миллиардном Китае. В конце концов, под зубовный срежет несгибаемых коммунистов страна возвращается к частной собственности и рыночной экономике, но за свою правоту Лань Ляню приходится заплатить сполна.
Когда в 2012 году Нобелевский комитет огласил свое решение по лауреату в области литературы, наше читающее сообщество отреагировало сдержанно. Перевод «Страны вина» Игоря Егорова только-только подписали в печать, другие книги Мо Яня на русский переведены еще не были, а на украинский и подавно. Теперь, когда питерская «Амфора» выпустила уже четыре романа китайского писателя, стало ясно, что фигуры такого масштаба в современной мировой литературе можно пересчитать по пальцам.
А еще Мо Янь изрядный насмешник. В качестве одного из действующих лиц романа он вывел самого себя, причем рассказчик относится к ушлому сочинителю-сумасброду Мо Яню без малейшего пиетета. Дескать, тот пишет всякую чушь, верить никак нельзя. Вот и правильно, верить нельзя, зато эстетически наслаждаться — сколько угодно.

Спасибо, что живой

Юй Хуа
Жить
М.: Текст, 2015

По объему текста и количеству сверхъестественных событий роман Юй Хуа — полная противоположность роману Мо Яня. Тем не менее второй китайский писатель умудрился втиснуть в небольшую книжицу приблизительно тот же исторический период, что первый в здоровенный томище. Еще одна забавная параллель: за пределами Китая обоих авторов прославил удачными экранизациями режиссер Чжан Имоу. В 1987‑м «Красный гаолян» по роману Мо Яня победил на Берлинале, а в 1994‑м «Жить» по мотивам книги Юй Хуа стал триумфатором Канн.
Фабула построена на исповедальных рассказах старика Сюй Фугуя, с которым автор случайно встречается во время своих путешествий по стране. Погоняя вола, старик поет насмешливые песни и ставит в пример старой ленивой скотине других волов, которых рядом нет и в помине. Разговорившись с Фугуем, автор узнает, что в своих шуточных укорах тот называет имена всех своих родных, которых уже давно нет в живых.
История жизни старика, которую он рассказывает автору в часы отдыха, оказывается неразрывно связанной с историей страны. По существу, это история утрат и поражений. Сперва легкомысленный Фугуй проигрывает в кости все свое состояние, потом его забирают в гоминьдановскую армию, где ему доводится пережить все ужасы гражданской войны, дальше его ждут прелести коллективизации и культурной революции — лишения, голод, репрессии, болезнь и смерть жены, детей, внука. Фугуй отнюдь не герой, он человек слабый и робкий, именно поэтому стойкость, с которой он принимает удары судьбы, кажется из ряда вон выходящей.
Кстати, экранизация заметно отличается от первоисточника. Чжан Имоу снял картину более мягкую, лиричную и умиротворяющую, чем книга Юй Хуа. Прежде всего благодаря финалу, отсекшему добрую треть текста и оставившему герою ту надежду на грядущее счастье, которую так ценят критики-гуманисты и которой в романе не предусмотрено. Юй Хуа никаких перспектив старому Фугую не оставляет. Удел старика — смирение, благодарность и тихая радость от того, что его желание жить хоть как-то соответствует его возможностям.

Танец скелета

Элеанор Каттон
Светила
М.: Иностранка, 2015

Один из наиболее резонансных романов последнего времени. «Букер-2013», самый молодой автор (28 лет) и самый толстый из награжденных романов (832 страницы в оригинале) за всю историю премии. В течение первого года продаж «Светила» разошлись тиражом в полмиллиона экземпляров. Разговоры о русском переводе начались за много месяцев до его публикации.
Говорить есть о чем, этот роман в некотором смысле и впрямь уникальный. Все двадцать его персонажей самым строгим образом соотносятся с чем-то на небесах: двенадцать — с зодиакальными созвездиями, восемь — с основными для нас телами Солнечной системы (шесть планет, Солнце, Луна). Главы носят названия типа «Венера в Козероге», каждой из них предпослан астрологический круг с указанием положений всех светил в созвездиях, что в точности соответствует тому, какие герои в данной главе между собой контактируют. Каттон уверяет, что в 1865–1866 годах в период золотой лихорадки на юго-западном побережье Новой Зеландии в тамошнем небе все было именно так, как в ее романе. Проверьте кому не лень.
Формально «Светила» — исторический детектив, причем головоломно сложный. Один герой загадочно умирает, другой загадочно исчезает, третий загадочно появляется, все остальные тоже делают что-то загадочное — у каждого свой интерес, своя выгода, своя маленькая, обычно нехорошая, тайна. Загадочней всего ведет себя золото на бешеную сумму в 4000 фунтов, которое переходит от одного героя к другому, причем некоторые временные владельцы богатства не имеют о своем счастье ни малейшего понятия.
От «Светил» все время ждешь, что они вот-вот превратится в «Имя розы», что прекрасно сконструированный костяк романа рано или поздно начнет обрастать вожделенной плотью смыслов. И зря: не сочтите за спойлер, но роман Каттон до самого финала так и останется не более чем танцующим скелетом. Кое-какая идеология в нем имеется, но ее так мало, что говорить практически не о чем. «Светила» — пустышка необыкновенной красоты и удивительного изящества. Дорогое букеровское жюри, неужели ты со мной не согласно?

Битвы аферистов

Пьер Леметр
До свидания там, наверху
СПб.: Азбука, 2015

Пьер Леметр пришел в литературу, когда ему было хорошо за пятьдесят. Писал преимущественно детективы и триллеры, так что «До свидания там, наверху», книга, по замечанию одного французского критика, скорее приключенческая, чем историческая, из общего ряда не выбивается. Конечно, если не обращать внимания на то, что этот роман принес Леметру Гонкуровскую премию 2013 года.
Понятно, что за обыкновенные детективы-триллеры таких престижных наград не дают. Другое дело, если остросюжетный роман имеет ярко выраженную социальную направленность и посвящен какой-нибудь животрепещущей теме. У Леметра именно так: его книга рассказывает о махинациях с мемориалами французам, погибшим во время Первой мировой войны. Собственно махинаций две штуки, и они призваны вызвать у читателя принципиально разную эмоциональную реакцию.
Первую аферу затевает конченый мерзавец, способный ради выгоды на любою гнусность — подлог, обман, шантаж, подкуп, убийство. Курируя захоронения жертв войны, этот тип делает одну простую штуку: заказывает гробы на 40–50 сантиметров короче положенного размера, а разницу кладет себе в карман. Другая афера куда более изящная, к тому же придумана она от безысходности: двое нищих авантюристов втюхивают сотням французских муниципалитетов памятники павшим героям, существующие только в виде бумажных эскизов. Второй фокус, в отличие от первого, вызывает не только отвращение, но и восхищение.
«До свидания там, наверху» роман динамичный, с лихим сюжетом, крутыми коллизиями, натуралистическими подробностями и эффектными сценами. Иногда чересчур эффектными и не слишком правдоподобными, написанными словно специально для кино. Вот еще любопытная деталь: в книге Леметра есть один ярко выраженный отрицательный персонаж, но нет ни одного такого, кого можно было бы назвать положительным. К тому же война, какой бы справедливой она ни была, изображена как абсолютное зло. В конечном счете зло проигрывает по всем статьям, в том числе по уголовным, но победой добра такой исход все равно не назовешь.

Повесть о настоящей дружбе

Дидье ван Ковеларт
Принцип Полины
М.: Фантом Пресс, 2015

Дидье ван Ковеларт, он же ван Ковелер (ох уж это французское правописание!), тоже гонкуровский лауреат, только свою премию он получил двадцать с лишним лет тому назад. Автор плодовитый, сочиняет по роману в год, а то и по два. На русский его переводили вдоль и поперек, но все эти вдоли и попереки почему-то проходили мимо вашего покорного дозорного. А вот «Принцип Полины» (2014), предпоследний по времени роман Ковеларта, мимо не прошел. Привлек тематикой — любовь, вы же понимаете, дружба, все такое.
Завязка интригующая. Мало­удач­ливый писатель с экзотическим именем Куинси Фарриоль покупает у парижского букиниста экземпляр своего давнего дебютного романа под экстатическим названием «Энергия земляного червя» и видит там дарственную надпись «Полине и Максиму», сделанную двадцать лет назад в день, когда его жизнь совершила главный поворот кругом. В тот день юный Куинси приехал в Сен-Пьер-дез-Альп получать премию тамошнего следственного изолятора (а что это Качановская колония у нас литературных премий не присуждает?), познакомился с роскошной девушкой Полиной и ее возлюбленным зэком Максимом, переспал с ней практически по Максимовой просьбе, после чего судьбы этих троих переплелись намертво.
Дальше Ковеларт рассказывает, как именно переплетаются судьбы. В наличии благородное самопожертвование, грязные политические коллизии, рискованные эротические игры, муки творчества, превратности судьбы и другие мелочи жизни. Однако что бы ни происходило, над Куинси и Максимом тяготеет заглавный «Принцип Полины»: любовь ничто, дружба все. Конкретизирую: любовь — чувство эфемерное, непостоянное, проходящее и безвозвратно исчезающее, полагаться на него ни в коем случае нельзя. То ли дело дружба, с ней все ровно наоборот. Ну и переспать с хорошим другом — святое дело, вы же понимаете.
Роман Ковеларта — чистая мело­драма. Хорошо придуманная, красиво написанная, очень такая французская. Самый смак в ней — образ Полины. «Умеренное декольте с трудом вмещало пышную грудь». Хороший человек, я бы с таким обязательно подружился.

Страшная, страшная сказка

Элайза Грэнвилл
Гретель и тьма
М.: Фантом Пресс, 2015

Пишут, Элайза Грэнвилл — специалист по символике волшебной сказки, и это ее первый фикшн. Ничего себе дебют: столь виртуозной работе с сюжетом, фабулой, драматургией и читательскими ожиданиями позавидовали бы многие маститые литераторы. А братья Гримм, с чьим творчеством «Гретель и тьма», начиная прямо с названия, перекликается вдоль, поперек и по диагонали, обняли бы дебютантку и прослезились.
Загадочный пролог, где вскользь упоминается множество сказочных историй (о гаммельнском дудочнике, о волшебных бобах, о Мальчике-с-пальчик, о детях, победивших людоеда etc), сменяется двумя не менее таинственными, но вполне реалистическими сюжетными линиями. В первой фигурирует один из основателей психоанализа Йозеф Брейер, в чей дом приносят обнаженную девушку со следами побоев и издевательств. Придя в себя, девушка заявляет, что она не человек, а машина, посланная в Вену 1899 года для того, чтобы убить некое чудовище. В центре второй — девочка с упрямым нравом, отец которой изучает в некоем «особенном зоопарке» неких особенных «зверолюдей», а действие, согласно характерным приметам времени, происходит где-то в 1940‑е.
Проницательный читатель довольно скоро поймет, и что там за зверолюди, и какое именно чудовище мечтает убить странная девушка. Однако на интриге это нисколько не скажется. Кроме того, в повествование романа постоянно вплетаются все те же мотивы знаменитых немецких сказок — и про брата с сестрой, которых намерена засунуть в печь злая ведьма, и про детей, уходящих из города по зову волшебной дудочки.
Часто бывает, что писатель, закрутив мистическую историю, не знает, куда ее выкрутить, как, избежав шаблонов и несуразностей, свести воедино реальный и фантастический миры. Грэнвилл это делает так, что перехватывает дух. Ее роман — замечательный пример творческой свободы: метафизика в нем не подавляет физику, но, ровно напротив, делает ее еще ощутимей, убедительней и ужасней. Это очень красивая и очень страшная сказка. Пожалуй, в такой форме о Холокосте не рассказывал еще никто.

Чужие здесь не ходят

Пол Боулз
Пусть льет
СПб.: Азбука, 2015

Считающийся классиком американской литературы Пол Боулз предпочитал малую прозу и за свою долгую 88-летнюю жизнь написал всего четыре романа. Первый, «Под покровом небес» (1949), экранизированный в 1990‑м году Бернардо Бертоллуччи, так и остался самым известным. «Пусть льет», второй роман писателя, вышел три года спустя. Его действие тоже происходит в Марокко — опять-таки в Танжере и его окрестностях. И это снова история о том, как западного человека соблазняет и перемалывает трансцендентная Страна Востока.
Герой романа Нелсон Даер — банковский клерк, приехавший попытать счастья в Международной зоне Танжера незадолго до конца ее существования. Тихий американец, человек без свойств, посредственность с непримечательной внешностью и скромными способностями, — автор без обиняков именует его в предисловии «ничтожеством». Даера трудно назвать хозяином своей судьбы. Даже самый смелый и неожиданный его поступок (ничего выдающегося — банальная кража плохо лежавшей крупной суммы денег) продиктован не волевым усилием, а гнетом сложившихся обстоятельств.
Всю работу за героя делает богатый антураж. Причудливые до абсурда вкрапления западной цивилизации в культуру Магриба. Галерея презабавных социальных типов: богатая толстуха-авантюристка, местная красавица-проститутка — одновременно наивное дитя и расчетливая сучка, русская шпионка — тетеха с голубыми волосами, похожая на перезрелую Мальвину, скучающая жена состоятельного американца, в образе которого Боулз нарисовал карикатуру на самого себя. Наконец, убойное сочетания алкоголя с гашишем: в финале негероический герой встает на рельсы нарастающего наркотического безумия, свернуть с которых уже невозможно.
Название романа отсылает к реплике из «Макбета»: сразу же за безразличным откликом на фразу о предчувствии ненастной погоды в пьесе Шекспира следует убийство. «Пусть льет» — роман о равнодушии рока, о безмолвии небес, которым нечем ответить чужаку кроме ливня, смывающего с лица земли его последние бессмысленные следы.

Война и Немец

Алексей Иванов
Ненастье
М.: АСТ, 2015

Алексей Иванов и так был звездоват, а уж после выхода экранизации романа о пропившем глобус географе зазвездился окончательно и теперь вот позволил себе отказаться от интервью журналу «ШО». Ну что ж, Иванов, сами виноваты. Во-первых, примету не обманешь, теперь никаких премий за свой новый роман вы не получите. Во-вторых, трепещите, сейчас мстительный дозорный разнесет вашу книжонку в пух и прах.
Теперь серьезно. «Ненастье» роман масштабный, с большими амбициями. Чем-то похож на прилепинскую «Обитель»: историческая панорама, социальная острота, сугубый реализм, нехитрый, но хлесткий слог, увлекательный сюжет, батальные сцены, в героях хороший парень с нехорошей судьбой. Эпоха, однако, не ранняя советская, а ранняя постсоветская — легендарные «лихие девяностые». Место действия — областной центр Батуев, читай Екатеринбург, во флешбэках — Афганистан середины 1980‑х.
Хорошего парня зовут Герман Неволин, кличка «Немец». По приглашению армейского дружка он приезжает в Батуев и вступает в Союз ветеранов Афганистана, структуру, стремительно мутирующую из скромной общественной организации во влиятельную городскую банду. Вместе с братанами Немец принимает посильное участие в битвах за сферы влияния, но братаны — те, которым посчаст­ливилось выжить — выходят в люди, а подневольный Немец остается на бобах. Чтобы сделать счастливой измученную невзгодами любимую жену, он решает ограбить банк.
У Иванова, совсем как сами знаете у кого, три ипостаси. В одной он краевед, кинодокументалист, и она не по нашей части. Во второй — автор историко‑мифологических блокбастеров, но после «Золота бунта» прошло уже десять лет и с тех пор ничего метафизического кроме выпущенных под псевдонимом «Псоглавцев» Иванов не придумывал. На виду теперь третья ипостась — сочинителя актуальных социальных драм о современности. «Ненастье» как раз из их числа, хотя, по большому счету, это не столько драма, сколько боевик.
Интересная деталь: несмотря на российские драконовские законы, мат в этой книге дается без отточий. Иванову можно.

Тартарары для татарки

Гузель Яхина
Зулейха открывает глаза
М.: АСТ, 2015

Дебют — и сразу шорт-лист «Большой книги». Причем у Яхиной есть все шансы попасть в призы, роман у нее получился яркий, обаятельный, запоминающаяся. Еще и актуальный — обращение к истории сталинских репрессий у русских писателей в последнее время стало трендом. То ли избывают старые травмы, то ли предчувствуют новые, а может, и то и другое одновременно.
Роман посвящен «всем раскулаченным и переселенным». Заглавная героиня, тихая татарская крестьянка (нет ли в такой дефиниции оксюморона?) проходит оба эти этапа: сперва ее раскулачивают, потом вместе с другими лишенцами, привезенными с разных концов монструозной державы, переселяют в тайгу на берег Ангары. Из несладкой жизни с жестоким пожилым мужем и злобной старухой-свекровью она попадает в совсем уж горькую и смертельно опасную. Выжить тут можно только чудом. И чудо, конечно же, происходит.
Вообще интересная штука. «Зулейха открывает глаза» — роман вполне реалистический, ничего сверхъестественного в нем вроде бы не случается. Однако потусторонний мир все время где-то рядом. Бога нет, зато полным-полно маленьких божков — духов татарских полей, лесов и рек, демонов фатальных совпадений, ангелов‑хранителей счастливых случайностей. Могли ли пережить зиму тридцать доходяг, выброшенных на произвол судьбы в сибирскую глушь? Яхина отвечает да, и ей почему-то веришь.
И в самом деле, если бывает магический реализм, то почему бы не быть сказочному? При всей своей реалистичности «Зулейха» — немножко сказка. Этот суровый роман презабавным образом похож на носовского «Незнайку»: тут есть свой Пилюлькин (профессор Лейбе), свой Тюбик (художник Иконников), только вместо Винтика — агроном, вместо Шпунтика — рыболов, а роль Знайки выполняет начальник-энкавэдист, убийца Зулейхиного мужа, ставший ее возлюбленным. Парадоксов в книге Яхиной предостаточно — не меньше чем в жизни.
Последний штрих: предисловие к «Зу­лей­хе» написала Людмила Улицкая. Ее ключевая фраза о романе: «Он обладает главным качеством настоящей литературы — попадает прямо в сердце».

Вспомнить всех

Катя Петровская
Мабуть Естер
Черновцы: Книги — XXI, 2015

Эта книга для меня особая. Во-первых, с ее автором я знаком больше чем полжизни: Катя Петровская поступила на филологический факультет Тартуского университета в 1987 году, когда я пошел на третий курс тамошнего математического. Во-вторых, она в немалой степени о Киеве — мы с Петровской земляки, и отношение к этому городу у нас, мягко говоря, неравнодушное. В-третьих, одна из основных тем романа — Холокост, в частности трагедия Бабьего Яра. Овраг, в котором было уничтожено более ста пятидесяти тысяч человек, в том числе практически все киевские евреи, находится от моего нынешнего жилища в пяти минутах неспешной ходьбы.
Эта книга особая не только для меня, она особая вообще. Живущая уже более пятнадцати лет в Берлине Петровская написала ее на неродном немецком, который для наших предков был языком врага с куда большей однозначностью, чем для нынешних украинских радикал-патриотов родной для писательницы русский. При этом «Мабуть Естер», как нетрудно догадаться по названию, выходит в украинском переводе. Это принципиальный момент: Петровская категорически против того, чтобы ее роман переводили на русский. Говорит, это было бы выше ее душевных сил.
«Мабуть Естер» — не фикшн, это роман документальный, семейный, исторический. Роман-расследование, роман — поиск генеалогических корней, роман — приближение к давно ушедшим эпохам. Его персонажи — близкие и дальние родственники писательницы, родные, двоюродные, троюродные, дяди и тети, бабушки и дедушки, прабабушки и прапрадедушки. Жители Варшавы, Кракова, Лодзи, Калиша, Вены, Парижа, Киева. Леви и Геллеры, Кржевины и Штерны, Петровские и Овдиенко. Учителя, аграрии, физики, конструкторы, музыканты, революционеры, партийцы, враги народа. Люди с историями одновременно характерными и трагическими, типичными и удивительными, закономерными и парадоксальными.
Парадоксы в книге обнаруживаются буквально на каждом шагу, Петровская замечает их с зоркостью следопыта и демонстрирует с бережностью коллекционера. О пребывании в Варшаве: «Я думала російською, шукала своїх єврейських родичів, а писала німецькою». О советской пропаганде: «Нас закликали нікого й нічого не забувати, аби ми забули, кого і що забуто». О том, что слово мешугенер (сумасшедший) — «єдине слово з їдишу, яке залишилося нашій сім’ї. Невже божевілля — мій останній зв’язок із єврейством?» О позднем возвращении в семью деда Василия: «Дивне то було відчуття — у дванадцять років отримати дідуся, так ніби він народився після мене».
Кстати, о дедушках. В детстве я считал, что мои никуда не годятся: один вообще не воевал, другого не то что не убили, но даже ни разу не ранили, гордиться катастрофически нечем. А вот Петровской в плане литературы с родственниками необычайно повезло (хотя в отношении жизни последнее слово надлежит взять в тройные кавычки) — сквозь их частные судьбы ключевые моменты европейской истории середины ХХ века проступают во всей своей жуткой выразительности. Аресты, репрессии, расстрелы, концлагеря — ни одного пункта из этого мрачного списка родные автора, они же персонажи романа, избежать не смогли.
А еще «Мабуть Естер» — роман-путешествие. Начинается оно с берлинского вокзала, а заканчивается в киевских Липках, на перекрестке Лютеранской и Шелковичной, бывших Энгельса и Либкнехта (снова немецкий!), на улицах, где когда-то жили родители писательницы. Получается своего рода Одиссея, реальная в пространстве и воображаемая во времени, классический путь домой и в то же время путь к самому себе. О том, когда и почему Петровская задумала этот путь и каким образом ей удалось его пройти, читайте на следующей странице в непременной рубрике «Писатель в ответе».

читать далее

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 11088 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама






наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


Профессиональная косметика недорого