шо нового

Сергей Федотов: «Сегодня авангард – это классический театр»
14:17/01.01.2010

Демиург пермского мистического театра «У Моста» Сергей Федотов — об анти-Тарантино, кризисе современного театра и игре с бесом, способным таланты обращать в нули.

ПРОСТО Я РАБОТАЮ ВОЛШЕБНИКОМ

ШО Как родилась ваша страсть к Мартину МакДонаху?
— Бывают мистические случаи, когда названия или авторы приходят совершенно неожиданно. Когда мы увидели в Праге спектакль «Сиротливый Запад», я просто заболел МакДонахом. Он меня поразил, ошеломил. Причем пражский спектакль был очень скромным в постановочном плане: играло четыре артиста, на сцене одна неизменная декорация — интерьер бедной ирландской комнаты. Но я был потрясен самодостаточным миром пьесы, миром автора, его сумасшедшей энергией. Все наши «макдонахские» спектакли рождались очень быстро. «Сиротливый Запад» мы репетировали три недели, «Череп из Коннемары» — две, «Красавицу из Линэна» поставили практически за 10 дней. Мы погружаемся в его мир, позволяем ему «вариться», «бродить» в нас, а после — взорваться невероятными проявлениями.

ШО Актеры выучили текст «Черепа из Коннемары» за 10 дней?
— Да. Мы не умеем ставить спектакли долго. Обычно я делаю постановку за три недели. Первую неделю идет работа над текстом, погружение в него, исследование контекста, художественного мира автора. Вторую неделю мы делаем на сцене этюды, ищем интонацию и психофизический жест. А за третью неделю — я собираю спектакль.

ШО То есть это абсолютно западная система очень быстрых репетиций. Как удается при этом добиться психологической точности?
— Не знаю. Это мистика. Это шаманство. Просто я работаю волшебником.

WHO THE HELL IS МАКДОНАХ

ШО Раз уж вы затронули тему мистики, хочу вам задать такой вопрос: в ваших спектаклях огромное количество, мягко говоря, провокативных вещей с разбиванием черепов, могилами и прочими инфернальными мотивами. Известно, что у артистов существует страх, что можно притянуть в жизнь то, что ты играешь на сцене. Что вы думаете по этому поводу?
— Я в это не верю. Мы играем МакДонаха уже три года. Уже три года актеры прыгают в могилы и крушат черепа. Я думаю, вопрос не в актерстве: если душа чиста, то актеру совершенно не страшно играть с гробом, с могилами, с черепами. Темные силы проникают в наш мир, когда чувствуют трещину. Мы веруем и нам не страшно. И если вы почувствовали, на спектакле по пьесе МакДонаха — достаточно жесткого и брутального драматурга — в финале возникает свет, ощущение катарсиса и невероятное желание жить. Уникальность МакДонаха в том, что на самом деле он пишет про свет. Когда мы говорим «мистический» — это не значит, что мы имеем в виду только черные силы. В инфернальном мире есть и черные, и светлые силы. Мы обращаемся к светлым. Мы всегда слышим, что с нами Бог. К языку МакДонаха нужно привыкнуть. Когда мы первый раз играли в нашем театре «Сиротливый Запад», сразу после спектакля интеллигентные мужчина и женщина вскочили как ошпаренные, закричали: «Позор!» и затопали ногами. Но когда три года назад, мы, впервые в России поставившие всю Линэнскую трилогию, показали ее на фестивале «Реальный театр» в Екатеринбурге, куда съезжается вся московская и питерская театральная критика, на другой день центральные газеты написали, что в России открыт новый гениальный драматург, и он сейчас пойдет по всей России. Я не поверил, но так оно и вышло. Сейчас в стране более 100 постановок по пьесам МакДонаха. Это «Человек-Подушка» во МХАТе, это «Сиротливый Запад» и «Королева Красоты» в «Сатириконе», «Красавица из Линэна» в Вахтанговском, в театре «Балтийский Дом» — «Калека с Инишмана», в Ленсовете — «Королева Красоты», в Питерском театре Сатиры — «Лейтенант из Инишмора» и так далее.

ШО Насколько эта драматургия актуальна для нашего пространства, и что в ней, на ваш взгляд, является специфически ирландским?
— Я думаю, это и русское и ирландское одновременно. Это неистребимая вера в жизнь и неистребимая жажда жить — жажда жизни полнокровной. А еще, конечно, пьянство как стремление к свободе. Это и русская, и ирландская тема.

ШО И тем не менее критики до сих пор пишут, что пока никому не удается понять МакДонаха так, как это сделал Пермский театр. Почему?
— Я думаю, секрет в том, что МакДонаха нельзя ставить однозначно: как комедию, как фарс, как триллер. Его миры не терпят одного измерения. Он сочинил особую среду, в которой персонажи существуют как будто бы в привычном для нас бытовом пространстве, но в то же время этот мир невероятно «многосложен» и открывается нам совершенно по-новому. Черный юмор МакДонаха парадоксален и вместе с тем очень человечен. Так смеется сама жизнь, когда всматривается в смерть. МакДонах очень разный. Он глубокий, ироничный и невероятно тонкий. Он лиричен — и он абсурден и парадоксален. МакДонах делает со своими зрителями и читателями невозможные вещи. Он обладает силой, способной возвращать ощущение ценности одной конкретной маленькой человеческой жизни. Он нежный, он любит своих героев. А это чрезвычайно сложно, поскольку его герои обычно головорезы, гангстеры, алкоголики и маргиналы. И хотя в его пьесах происходят убийства и страшные вещи, в душе его герои как большие дети. Он рисует объемные характеры, в которых все время открываешь новые черты. В этой любви к тайнам личности своих героев он очень похож на Гоголя. Но из современников он не похож ни на кого. Он невероятно добрый и очень трогательный. Вы видели его фотографию? Это очень высокий красивый седой человек с наивным лицом — большой-большой ребенок.

АНТИ-ТАРАНТИНО

ШО Что вы думаете о втором его фильме «Залечь на дно в Брюгге»?
— Очень хорошее кино. МакДонаха часто сравнивают с Тарантино, но я считаю, что они антиподы. И дело не в методе. Это разница основополагающих творческих и этических принципов. У Тарантино много последователей, а МакДонах так и останется один. Его понимание мира нельзя повторить, оно уникально. Тарантиновские фильмы очень четкие и ясные, образы прямолинейные, как и положено: если это убийца, то это понятно с первого взгляда. У МакДонаха же все персонажи многослойны и противоречивы, они не открыты в драматической истории изначально, но раскрываются постепенно… и не всегда. Когда я смотрел «Залечь на дно в Брюгге», я даже не подозревал, что могу в конце фильма заплакать оттого, что убили киллера, убийцу. МакДонах вызывает невероятно противоречивые чувства. Все его пьесы такие. Он открывает свою душу, и ты, смотря его спектакль или читая пьесу, тоже открываешь свою душу, теряешь «защиту»… любые границы открываются, и ты становишься самим собой. Естественным человеком. И если воспринимать театр как возможность сделать людей лучше, чуточку чище — через переживания, через катарсис, через очищение как-то изменить человека, — то МакДонах делает именно это. Например, русская новая драма… Я читаю много пьес, пьес чернушных, с матом, разные попадаются. И почти после каждой пьесы возникает депрессия, возникает какое-то мерзкое досадное чувство. При всей жесткости МакДонаха после спектакля у меня всегда возникает свет. Тарантино относится к смерти иронично. Он эстетизирует смерть. Убийство в его фильмах перестает быть событием. Ты просто перестаешь замечать нарастание количества трупов. Они отходят на второй план в угоду красоте трюка, «экшена». МакДонах формирует ситуацию так, что тебе становится страшно. Ты видишь, проживаешь и физически ощущаешь смерть каждого человека. МакДонах — это анти-Тарантино. Он ставит во главу угла каждую человеческую жизнь. Человеческая жизнь — самая великая ценность на земле, и убийство человека — это великий грех. Все это написано у МакДонаха.

ШО Как вы стали лауреатом национальной премии Чехии?
— 

В Чехии очень любят русский театр, но не очень понимают, как он создается. Они много ставят Чехова, Достоевского, Островского, интересуются системами Станиславского и Михаила Чехова. У них даже был период, когда, если приглашенный режиссер ставил спектакль по системе Станиславского, он получал гонорар в два раза больше, чем за обычный спектакль. Это записывалось в контракте, а кто мог определить? По системе сделано или нет, знал только Пушкин. Это очень смешно. Когда в 1995 году мы показали наши спектакли на фестивале «Театры Европейского региона» в Чехии, мы произвели настоящую сенсацию. Чешские критики написали, что театр «У моста» — это феномен, это система Михаила Чехова в ее практическом применении. С этого момента меня пригласили вести семинар по системе Чехова, который я веду уже более 10 лет в Праге, Остраве, Брно и других городах. За это время я поставил в Чехии 15 спектаклей. Главное, о чем писали критики — они не верили, что чешский актер способен играть русский психологический театр. Они не верили, что актеры за два месяца репетиций способны переродиться и играть совершенно другой театр — невероятно подробный и одновременно взрывной театр русской души. Писали: «Это непостижимо, как Федотов может вложить русскую душу в чешских актеров!» После постановки «Мастера и Маргариты» меня прозвали «русским магом чешской сцены». У нас «Золотая маска» — это, прежде всего, политика. Все определено и распределено заранее, причем решает все группа людей из 8–10 человек. Когда два года назад мы на «Золотой маске» показывали «Сиротливый Запад», после спектакля к нам подошли критики и сказали: «У вас потрясающий спектакль, но «Маску» вы не получите. Все уже распределено». В Чехии совершенно другая система. У них Национальная премия — это дело общенациональное. В конце года 40–50 театральных критиков страны сдают анкеты, и победителей определяют с помощью компьютера. И когда в 2004 году по результатам голосования вдруг объявили, что наибольшее количество голосов получил русский режиссер за спектакль «Собачье сердце» — чехи были в шоке. В тот год вышло так, что я был вынужден одновременно ставить в Остраве сразу два спектакля: «Собачье сердце» Булгакова и «Идиот» Достоевского, причем в разных театрах. Это было совершенное безумие — в течение двух месяцев, абсолютно без выходных, я репетировал по 12 часов в день. Именно тогда я понял, что русский человек может все. Результаты были не менее экстремальными. Мы собрали 8 номинаций: «Лучший спектакль года», «Лучший режиссер года», «Лучший актер», номинировался мой сценограф, музыка. Молодой актер Михаил Чапка, который сыграл Шарикова, получил Национальную премию Чехии как «Лучший актер года», актриса, играющая Настасью Филипповну, получила «Талант года». Причем первое место занял спектакль «Собачье сердце», а второе — «Идиот». Такого в истории Чехии еще никогда не было, но никто с этим не спорил. Это было объективно — результаты выдал компьютер.

ГЛОБАЛЬНЫЙ КРИЗИС… ТЕАТРА

ШО Тот великий русский театр, который так восхищает чехов, вы встречаете его в России?
— Очень давно не видел. Последний раз я видел великий русский театр лет 10 назад. Это спектакли Додина «Братья и сестры», «Дом», «Повелитель мух», «Звезды на утреннем небе». Великий русский театр — это спектакли Васильева: «Взрослая дочь молодого человека», «Серсо», «Первый вариант «Вассы Железновой», это спектакли Эфроса «Женитьба», «Брат Алеша», «Директор театра», «Три сестры» — это те спектакли, на которых я испытал катарсис и плакал как ребенок. В своей жизни мне довелось видеть Великий Русский Театр, но за последние лет 10 я не помню ничего подобного. Русский театр находится в глубоком кризисе. Собственно, это происходит везде. В России, в Чехии, Германии, Франции, Венгрии, Польше. Сейчас везде классику играют в «шинелях» или «униформах». Повсеместно! В конструкциях или вообще без декораций. Якобы осовременивают. Ищут новые формы. Мы 20 лет играем классику исключительно в классических традициях, и на Западе нас называют авангардным театром. Сегодня авангард — это классический театр. Сегодня разучились играть историю, разучились на сцене жить, актеры не умеют играть непрерывно — они не умеют последовательно проживать одно событие, второе, потом следующее. Они играют фрагментами и репетируют кусками. Я никогда так не репетирую. Каждую репетицию мы играем всю пьесу от начала и до конца. Каждый день. Только тогда актер начинает чувствовать, как меняется история, как течет жизнь, что в нем происходит.

ШО Я смотрела в интернете «Чайку», поставленную Владимиром Берзиным в театре «У Моста» в 1994 году. Это атмосфера совершенно другой плотности, театральный текст принципиально другого уровня сложности. Такое чувство, что сейчас такой театр уже не существует.
— Мне тоже очень нравится этот спектакль. Когда Берзин ставил в нашем театре «Чайку», он сказал, что впервые встречается с труппой, которая может сыграть театр, который он сочиняет. В других у него так не получалось. У нас универсальные артисты, которые умеют играть все. Получился уникальный спектакль. Но сейчас такого театра уже нет. Все развалилось, и происходит что-то совершенно невероятное. Театральная ситуация просто катастрофическая. Когда я учился в институте, мы постоянно ездили в Москву на спектакли Эфроса, Гончарова, Захарова, потрясающие постановки Камы Гинкаса «Вагончик» во МХАТе, «Пять углов» в Моссовете. В Санкт- Петербурге смотрели Товстоногова, Кацмана, Додина. Сейчас такая жуткая пустыня… Это очень грустно. Недавно я побывал на спектакле Гинкаса «Роберто Зукко», потом видел его постановку «Нелепая поэмка». Я был в страшном недоумении и разочаровании. Один из лучших режиссеров современности, что он сейчас делает — мне это абсолютно не понятно, это больше похоже на графоманию. Мне кажется, сейчас вообще нет великих режиссеров.

ШО С чем это связано, как вам кажется?
— Я не знаю, с чем это связано. Когда-то Бутусов в Питере поставил потрясающий спектакль «Войцек». И это было событие! Это было пронзительное откровение, облеченное в блестящую форму! Но то, что он потом поставил во МХАТе, в «Сатириконе» — пустое «самовыражовывание». Схема проста: появляется режиссер, ставит один талантливый спектакль, критика называет его гением, он начинает верить в это и дальше ставит абсолютную ахинею. Конечно, это зависит не только от критики, а больше от самого режиссера. Но критика очень часто ломает мозги режиссерам. Я думаю, и Анатолию Васильеву сломала мозги именно критика.

ШО Что бы вы пожелали молодым людям, которые сегодня начинают заниматься театром.
— Веры и терпения. Театром нужно заниматься фанатически. Если театром заниматься вполсилы —
ничего не выйдет. Это профессия, которая требует полного погружения. Если ты отдаешься полностью — тогда получаешь ответную энергию от зрителей и от своих артистов. Сейчас очень много искушений: телевидение, сериалы, антрепризы, шоу. Очень часто бывает, что появляется в кино талантливый актер, а через год смотришь — он уже абсолютный ноль.

ШО Что такое игра?
— Однажды я ставил в Праге «Игроки». Спектакль выпускался с большими трудностями. Директор театра требовал, чтобы я сделал из спектакля цирк, ему казалось, что происходящее на сцене недостаточно смешно, и мне не удалось его убедить, что Гоголь мистический писатель, а не юмористический. В итоге случился единственный случай в моей жизни, когда я ушел со своей премьеры. Полученный гонорар я решил срочно истратить. Я ушел из театра, купил Opel Vectra и поехал в Пермь. По дороге, в Польше, я встретил своего товарища, и мы продолжали путь вдвоем. Дорога была длинная, 4000 км. Когда до Перми оставалось 200 км, мой напарник ночью заснул за рулем, и мы врезались в идущий навстречу КамАЗ. Я получил рваную рану головы. Мне ее зашивали в поселке. Через две недели с зашитой головой и повязкой, как у Булгаковского Шарикова, я ставил «Собачье сердце» в польском городе Быдгощ. Так вот, можете не поверить, эта авария случилась у Удмуртского поселка Игра… Игра — это вечная игра с бесом. И человеку в этой игре положено побеждать.

беседовала: Мария ЯСИНСКАЯ
фото предоставлены оргкомитетом ГОГОЛЬFEST
официально: http://www.umosta.perm.ru

рейтинг:
4
Средняя: 4 (2 голосов)
(2)
Количество просмотров: 121918 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode