шо нового

Так говорил Аствацатуров
10:58/01.05.2010

Филолог Андрей Аствацатуров рассказывает писателю Михаилу Елизарову о карлике-фашисте, школьном диктате и разборках с гопотой в девяностых.

ШО Был ли шанс у мальчика Андрея Аствацатурова стать не филологом?
— Нет, вообще никакого. Меня сразу, с младых ногтей, ориентировали именно на филологию, все время внушали, что вот, у тебя дедушка — классик филологии (В. М. Жирмунский), ты должен быть достоин, обязан продолжать дело… Бабушка была известный филолог в Питере, Нина Александровна Жирмунская, ну, и родители тоже филологи. Поэтому они сквозь пальцы смотрели на мои неудачи по точным наукам, зато требовали от меня пятерок по литературе. У меня никаких шансов не было. И воспитывали меня достаточно деспотично…

ШО Но ведь кем-то ты мечтал стать: военным, пожарным… Мальчику невозможно мечтать о филологии…
— Нет, нет, пожарным и военным я не мог быть в силу слабости здоровья. Я хотел стать артистом — это было мне действительно интересно. Причем мне не нужно было ни славы, ни аплодисментов. Для меня было органично изображать кого-то другого. Перевоплощаться. Правда, я не ходил ни в какой драмкружок, потому что отец был против, когда обнаружился мой интерес… Отец все время говорил: «Ты что ж, клоуном хочешь быть?!» — ну и так далее… «Пусть у тебя будет специальность хорошая». Филология тогда казалась хорошей специальностью… В те годы… Отцу…
Как меня растили… Преподавание заключалось в том, что отец меня сажал и надиктовывал мне сочинения, которые я потом сдавал. Это было регулярно. Если задавали домашнее сочинение, и я что-то писал сам, то он мне все перечеркивал и говорил: «Это никуда не годится. Слушай меня!» И так было довольно долго…

ШО И вот однажды…
— У нас в десятом классе объявили олимпиаду, я сел писать сочинение о Хлебникове. Выбрал самого сложного автора и тогда мало кому известного. Это был 85-й год, и Хлебников еще не был переиздан. А я нашел у себя издание двадцатых годов — тыняновское. Хлебников мне очень понравился. Такой мощный драйв, изломы языка. Я стал об этом думать, написал сочинение страниц на тридцать… Папа узнал, что пишу, прочитал черновики и был удивлен, что я, кого он выращивал, как гомункулуса, вдруг справился сам. Мне было шестнадцать лет. Это была моя первая работа. Я победил, получил диплом первой степени…

ШО А как же подростковый бунт? Неужели не боролся за актерскую мечту?
— У меня никогда не было бунта… Было дико травматичное детство, которое я изживаю. И в текстах в том числе. Свои актерские способности отчасти я реализовал как лектор…

ШО Помнишь свои детские страхи? Чего ты боялся?
— Карликов боялся. Да. Был такой фильм про нацистов. Там действовал карлик-убийца… Он влезал в форточки и убивал антифашистов. И я заснуть боялся после этого фильма, полночи не спал… А самый первый детский страх — я опишу его в следующем романе: когда мне было лет пять, я боялся стихотворения про Мистера Твистера. Когда они приезжают в гостиницу «Англетер» и в зеркалах «друг на друга похожие шли чернокожие, шли чернокожие». Мне было так страшно! Я страницу эту даже боялся открыть.

ШО А как ты учился в школе?
— Отвратительно. Я даже не понимаю почему. Первые три класса всё шло как-то нормально. Но у меня просто не складывались отношения с первой учительницей. У меня были тройки по техническим дисциплинам. Она считала, что я — индивидуалист, кулак какой-то. Я немножко держался особняком. А потом у меня начались тройки. С появлением алгебры, геометрии. Но у меня был период, когда я все захотел поменять. Это случалось дважды. В пятом классе я вдруг засел за учебники, старался, работал — и все равно они мне ставили тройки. И в шестом классе я подумал: «А не пошли бы вы все!» — и вообще перестал стараться. И второй раз — в девятом классе. Я два месяца ботанил, сидел с учебниками. И все равно мне по старой привычке ставили тройки.

ШО Был страх перед армией?
— Я не мог пойти в армию. У меня инвалидное зрение, и я знал, что я не пойду — что это будет без меня. Хотя боялся страшно. Я понимал, что такое армия, понимал, что с моей неврастенией это кончится тем, что либо меня прибьют, либо я кого-нибудь пырну.

ШО Ты производишь впечатление вопиюще интеллигентного человека… Неужели можешь пырнуть кого-то ножом?
— В году так девяносто четвертом я столкнулся с хулиганами. Они явно не ожидали такого сопротивления и жестокости с моей стороны. Я на них первый накинулся, и они растерялись. Видимо, были не очень опытные. Я заранее подготовился, у меня был газовый баллончик и привинченная к тросу гирька — все это очень помогло. Я напал первый, прыснул из баллончика, ударил гирькой по голове.

Но это было очень страшно, трясло недели две… На самом деле, это они меня победили. Они, наверняка, через час обо мне забыли, а меня долго еще лихорадило…

ШО Ты человек депрессивный?
— У меня была полтора года назад сильнейшая депрессия. Было много разных неудач, на этом фоне я дописал художественный текст, написал научную книгу. Отослал в издательство. И тут на меня накатило такое, что я не переживал никогда. Нечто совершенно страшное. Я абсолютно потерял контроль над собой. Реально думал о самоубийстве, а не сделал попытку только потому, что не контролировал себя в тот момент…

ШО И как ты вышел из этого состояния?
— Как-то очень правильно себя повела мама. Я меньше всего ожидал от нее поддержки. Мне казалось, что мы уже давно перестали друг друга понимать. И неожиданно мама оказалась тем самым человеком… Те люди, на чью помощь я рассчитывал, мне этой помощи не оказали… И вот — мама. Я ее всегда воспринимал просто как человека, о котором я иногда забочусь, и тут — такая поддержка.
Да, я человек склонный к депрессии. Хотя внешне это и не видно.

ШО Ты — строгий преподаватель? Лютуешь с оценками?
— Сейчас я уже либеральный преподаватель, мне не интересно учить тех, кому это не нужно. Изначально я старался спрашивать строго. Теперь исхожу из того, что читаю лекции для тех, кому они нужны. Это моя позиция. Я не слежу, ходят ко мне студенты или нет. Я готов читать хоть двум. Я даже ставлю иногда на девять утра лекции — чтобы эти люди, которым не интересно, не ходили, чтобы они с утра выспались.

ШО Всегда, когда говорят об Аствацатурове-лекторе, добавляют эпитет «харизматичный». Когда ты почувствовал эту харизму?
— Где-то в девяносто восьмом году. Я был начинающим преподавателем. Что-то делал, старался. Помню, преподавал я в каком-то частном питерском вузе. Студенты ко мне хорошо относились. Ходили на лекции, задавали вопросы… Но у них однажды было «окно». Я пришел, а они не захотели ждать моей лекции. И тогда я себе сказал — я добьюсь того, что люди будут и два окна ждать, и целый день, и специально приезжать, чтобы меня послушать! Так и произошло. Когда я это почувствовал?.. Я читал на истфаке лекции. Там была группа ребят-энтузиастов, ходил весь курс. Потом они даже попросили, чтобы я им прочел отдельно спецкурс. Его должны были посещать от силы пятнадцать человек. Прихожу — а там сидит пятьдесят. Вот тут я понял, что чего-то добился.

ШО Ходят слухи о лечебных свойствах твоих лекций…
— Был такой случай. Девушка приходила, ничего не записывала, просто сидела. Я ее спрашиваю: «Что вы здесь делаете, вам же литература совсем неинтересна?» А она отвечает: «У меня на ваших лекциях нейродермит проходит». Видимо, терапевтический эффект какой-то есть.

ШО Готовишься к лекциям всякий раз или используешь старые наработки?
— У меня когда-то все курсы были написаны. Многими авторами я занимался как профессиональный филолог, писал научные статьи. Поэтому материал мне был хорошо известен. Но я все время что-то меняю. Сейчас меньше, и это меня несколько расстраивает — просто появились другие интересы. Но я стараюсь совершенствоваться как лектор — ведь меняются концепции, человек, меняется восприятие...

беседу вел Михаил Елизаров

рейтинг:
5
Средняя: 5 (7 votes)
(7)
Количество просмотров: 25127 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode