шо нового

Денис Осокин: «Утка — это символ бесконечной нежности Мира»
15:47/05.05.2013

Самый необычный писатель России рассказывает «ШО» о духовном контакте с болотной фауной и флорой, о том, как в детстве прыгал по гаражам и падал с деревьев, а в юности устроил в комнате рощу. Признается в том, что не любит читать, уверяет, что разнузданный человек не может быть магом, вспоминает о своей непреходящей любви к украинскому языку и сравнивает Галицию с первой возлюбленной.
беседовал: Юрий Володарский

Тем, кто читал Осокина, объяснять, что представляет собой его новая книга, нужды нет. О «Небесных женах луговых мари» можно сказать все то же самое, что было сказано вашим покорным дозорным об «Овсянках», и выйдет правда. Что проза у него почти поэзия. Что он словно не пишет, а ворожит, камлает, колдует. Что его колдовское литературное зелье крепко настояно на фольклоре народов Поволжья — татарском, чувашском, марийском, удмуртском, настоящем, выдуманном. Что он будто не знает греха — то ли как невинное дитя, то ли как Адам в райских кущах. Хотя что еще за Адам — при таком-то обилии в его текстах эротики и смерти! Поводов для разговора с Осокиным было сразу несколько. Во-первых, новая книга и уже снятый по ней фильм Алексея Федорченко, премьера которого состоится в июне на фестивале «Кинотавр». Во-вторых, недавний визит писателя в Западную Украину, которую он считает совершенно особым для себя местом. В-третьих, наконец-то можно было прямо спросить Осокина о самом удивительном в его прозе: о ее радикальной ни на что непохожести, об использовании фольклорных мотивов и, конечно же, об эротике.

ШО Денис, так, как пишете вы, не пишет никто. Это стало для вас пропуском в литературу или, наоборот, препятствием для входа в нее?
— Препятствий особых не было, слава Богам. Все происходило само собой — и легко. Лет с 19—20 для меня пошел внутренний отсчет моей актуальной литературы — той, которой захотелось делиться с людьми. Я в это время оставил второй курс факультета психологии Варшавского университета, вернулся в Казань, поступил на филологический факультет КГУ, женился, зажил на съемной квартире собственным хрупким прекрасным домом. В котором в четверть единственной комнаты поставил настоящую священную рощу по средневолжской модели.
Это был конец 1990‑х, выживалось тогда очень туго, я учился заочно, работал везде, где только было можно (от школы до стройки), жена работала в библиотеке, тогда и появились первые книги из тех, которые печатаю до сих пор. В 2000‑м у меня родилась дочь. А в 2001‑м я неожиданно получил литературную премию «Дебют» в номинации «Малая проза» — как раз за «Ангелов и революцию». Рукопись на премию отправил по почте, попросту среагировав на рекламу по ТВ.
После «Дебюта» книгу практически в полном объеме опубликовал журнал «Знамя». Пошли рецензии, новые публикации — и бумажные, и в интернете, и очень скоро издательство «НЛО» предложило выпустить мою первую книгу. Вышла она в 2003 году, называлась «Барышни тополя», презентовалась на Франкфуртской книжной ярмарке того года, как раз тогда Россия была там почетным гостем. Так я и стал называться молодым интересным казанским писателем, с хорошей репутацией в литературных кругах Москвы.

ШО Кто из писателей вам близок? Кто повлиял на вашу манеру?
— Явных влияний со стороны других авторов я до сих пор не чувствую. Я с детства не слишком любил тратить время на чтение, читал лишь когда был изможден от куда более интересных дел или наказан, или лежал больной дома. Предпочитал где-нибудь шляться, следопытствовать — по берегам, по ивнякам, по болотам, по пескам, намываемым земснарядами, все время где-нибудь проваливался и нешуточно топ, летом бегал по земснарядовским трубам, зимой по льду рек, лазил по стройплощадкам, прыгал по гаражам, царапался спиной о гвозди в сносимых развалинах, стрелял из ивовых луков и падал с деревьев. Земснаряды вымывали со дна реки всяческую палеонтологию и городскую человеческую старину, и это меня потрясало так, что я задыхался.
У меня же было еще докомпьютерное детство — полное опасных приключений и уличного травматизма. И больше всего нравилось придумывать себе, своим товарищам и младшей сестренке разные разведки, убредания куда-нибудь подальше, праздники. Детство проходило в обширной заболоченной местности, стремящейся к реке Казанке. Духовно контактировал со всяческой обильной болотной-речной растительностью-живностью и с духами городского и природного пространства, хотя в ту пору слов таких не употреблял. Вот это все явно на меня повлияло. Подружился тогда еще с утками — и верен этой дружбе всю жизнь.
Любимой книгой — я всегда об этом рассказываю, потому что так оно и есть — у меня был и остается «Малый атлас мира». Я трясся над ним и над детскими книжками с народной поэзией, которых тогда было полным-полно, над сказками народов мира. Над картами и краеведческими книжками, над книгами о животных. То есть я предпочитал нехудожественную литературу — и сейчас предпочитаю. Сам я в детстве и в подростковом возрасте писал стихи, всякого рода путевые журналы и дневники наблюдений. А писателей и поэтов, которых я полюбил всем сердцем в течение жизни и люблю всегда, с удовольствием перечислю: Лорка, Тувим, Галчинский, Платонов, Бабель, Гамсун, Есенин, Налковская, Гань Бао, Пу Сун-Лин, Ихара Сайкаку, Шульц. Да я вообще всех люблю, на самом деле. Каждый автор из любой страны и любой эпохи мне всегда может быть чем-то интересен. Просто я не очень люблю и могу читать. Чтение для меня — это всегда крайне трудоемкая деятельность.

ШО Известность к литератору нередко приходит благодаря экранизациям его текстов. Относится ли это к вам, поспособствовал ли вашей популярности фильм «Овсянки»?
— Да. Фильм «Овсянки» разорвался салютом над разными городами по всему миру — и внимания и интереса ко мне как к писателю, начиная с Венецианского фестиваля в сентябре 2010‑го, стало несоизмеримо больше.

ШО Татьяна Толстая (и не она одна) отзывалась об этом фильме довольно скептически. Мне, наоборот, показалось, что картина по большей части адекватна книге. А как по-вашему, насколько далеко находится кино Федорченко от прозы Осокина?
— Фильму я друг, но как высказывание предпочитаю книгу. Генеральный вектор, идущий от литературы, в фильм перенесен. Хотя получился не сакрум, не абсолютный сердечный шедевр, как того хотелось, а сумма интересов нескольких очень разных людей и сумма компромиссов между ними – так что художественный результат сильно ушел в сторону от моих ожиданий. Но у меня есть повесть, и в ней стоит на своих местах все, чего я хотел.
С режиссером Федорченко и со всеми творческими силами на картине у нас было практически полное взаимопонимание. Но не всегда оно было с продюсерской группой по вопросам монтажа и закадрового текста. Фильм полностью снимался на частные деньги, и не считаться с продюсерами, подвергшими его собственной редакции, было невозможно. Текст, который в фильме произносит автор-рассказчик Аист, далеко не всегда мой. Некоторые реплики меня ранят, как стекло в супе. Но теперь все это дело прошлое.

ШО В «Небесных женах луговых мари» — я имею в виду фильм — вам снова пришлось идти на компромиссы или это более независимая работа?
— На этой картине все вышло так, как мы того хотели. Деньги, выделенные на картину Министерством культуры РФ, пришли в кинокомпанию «29 февраля» Алексея Федорченко и его компаньона Дмитрия Воробьева — и они были сами себе продюсерами и сами находили недостающие средства. Кино-«Жены» прекрасны, это просто фильм-праздник! С нетерпением жду российскую премьеру на «Кинотавре» в июне и начало проката.

ШО В «Небесных женах» — теперь я имею в виду книгу — очень много интимного. В фильме его столько же? Насколько откровенными вышли откровенные сцены?
— Федорченко любит и умеет снимать эротику. Иначе я бы не доверял ему свою любимую эротическую литературу. Все хорошо! Эротические сцены в фильме часто несут в себе ритуальные смыслы, очень нежны, иногда пугают, иногда смешат — все исходя из поставленных задач, уместности и любви. Эротический градус в книге значительно выше. Это объясняется даже тем, что книга состоит из 38‑ми новелл, а фильм из 23‑х. Самые литературные и самые разнузданные истории мы попросту не включили в сценарий.

ШО Ваши тексты вообще прямо-таки пышут эротикой. Скажите, в жизни Денис Осокин такой же свободный и раскованный, как его лирический герой, обычно называемый словом «мы»? Кстати, почему «мы» — это чтобы избежать «я», отстраниться?
— Я же далеко не всегда, даже не в большинстве случаев пользуюсь местоимением «мы»! Мне кажется, что «я» в моих книгах встречается чаще, чем «мы». Просто у других авторов это «мы» не встречается вообще. Тем более что я очень часто пишу от имени ярко выраженных героев-авторов, которые представляются, сообщают о том, где они живут, и начинают рассказывать свои истории («Овсянки», «Ветлуга», «Половая связь Еужена Львовского с зеркалом», «Скаты», «Отличница», «Утка на барабане», «Танго пеларгония», не говоря уже о поэтических книгах — там почти всегда «я»).
А когда «мы», так это и дополнительная улыбка, и «я + те, кто со мной», и стилистический намек на трактатообразность и объективность моих посланий (при крайней их субъективности на самом деле, в которой я весело отдаю себе отчет), и улыбчивый жест в сторону письма научного (я ведь со школы думал для себя о пути ученого-этнографа и фольклориста, а жизнь проживаю абсолютно писательскую), и примитивизм, и гуманизм, и радость бытия, и желание надежнее защититься от страха смерти с помощью еще кого-то. Главное в «мы» — это все же, пожалуй, факирно-усталое внушение читателю верности своих художественных открытий и одновременно смех над самим собой и над нами, плюс приглашение к соучастию и на прогулку подруг, друзей и всех, кто захочет ко мне присоединиться!
Эротики в моих книгах много, но я никогда не старался специально эротизировать окружающий мир. Он и без меня искрит и дымится этим в каждом своем кубическом сантиметре. Эротическая правда жизни интенсивнее эротической правды искусства. И это касается не только мира живых, но и мира мертвых. Просто сексуальность тут и там разная. И я в своих книгах скорее маскирую эротические проявления жизни (и смерти), нежели обнажаю и приумножаю их. По сравнению с действительностью мои книжки аскетичны, деликатны, умеренны. Они кристалличны, а не хаотичны. Успокаивают и врачуют, а не будоражат и жгут. Поверьте, так я чувствую изнутри!

ШО В продолжение предыдущего вопроса: моя подруга интересуется, как бешеную сексуальность вашего литературного «мы» выносит ваша реальная жена?
— Передайте, пожалуйста, вашей подруге, что в жизни я человек скорее спокойный, к тому же с 20 лет живу в браке. 12 лет прожил в первом, 4-й год идет во втором. И очень дорожу своими домами и глазами вплотную стоящих ко мне людей. Поэтому большинство того, что вошло в мои книжки непосредственно из личного опыта, я пережил со своими женами. Или, наоборот, не пережил.
Точно так же, как и большинство своих книг со сложнейшими путешествиями, пестрой-препестрой географией я нагулял в родной Казани. Личный опыт в смысле имевших место в собственной жизни событий — это ведь далеко не единственная баночка, куда обмакиваешь кисть. Самое главное и самое сложное — это воображение, интерес к предметам и явлениям, тяга гулять и мечтать, способность быть сложной плавильной печью всего со всем, способность моделировать, видеть далеко и одновременно в разные стороны, в том числе и сквозь стены, упругость сердечной мышцы и постоянное желание порождать, а не рушить.
Разнузданный человек не может быть магом — это моя давняя формула. А еще — уважающий себя художник никогда не пишет с натуры, вернее, не калькирует проявления жизни буквально-грубо. А если и пишет — например, цветок в вазе — неизменно получает новый живой мир и делится им с другими.

ШО Почти во всех ваших текстах чувствуется сильнейшее присутствие секса и смерти, Эроса и Танатоса, главных на свете вещей. Не трудно ли все время говорить о главном?
— Все хорошо, ничего не трудно. Я не спортсмен, не музыкант, не балерина — мне не нужны регулярные упражнения, тренировки. Написание книг в моей жизни занимает максимум процентов 20. Есть силы — пишу, нет — гуляю, сплю, смотрю телевизор, болтаюсь по интернету. Еще я не философ, не богослов — и Эрос и Танатос обычно гудят в моих высказываниях подспудно, а напрямую я перебираю травы или пересчитываю чьи-то свадебные подарки, любуюсь ими, сочувствую им, люблю.

ШО Порой кажется, что немалая часть марийского, удмуртского, чувашского и еще бог знает какого фольклора, присутствующего в ваших книгах, на самом деле вами придумана. Есть ли в этом доля правды?
— Случается и правда вплоть до прямых цитат — и я даю это понять в тексте. Но чаще всего вымысел не на пустом месте, а в границах той или иной народно-поэтической вселенной. Своими вымыслами я могу эти вселенные раздвигать, по-своему раскрывать и конфигурировать, но никогда энергетически не взрываю, не насилую их. Не прививаю формул и образов сиу-дакотов латышам или забайкальским казакам. К тому же далеко не всегда в моих работах присутствуют национально-культурные краски. Часто — потому что я эти краски очень люблю и широко ими пользуюсь, — но не всегда.

ШО Вы говорили о вашей особенной «заветной» географии. Недавно вы были в Западной Украине — вошел ли в нее Львов или какой-нибудь другой тамошний город?
— С Украины эта моя заветная география вообще и начиналась — с Украины на Западе, с Казани на Востоке. Заветная география — один из моих главных рабочих терминов, главная волнующая меня в себе самом загадка и основа моего пути — означает территории, которые пульсируют во мне очень-очень давно самым живым волнением, особенной нежностью, тягой и любовью. Я их еще иначе называю утиными краями, потому что утка для меня — самое почитаемое личное божество, символ той самой бесконечной нежности Мира. Глаза увлажняются, когда я думаю об этих утиных своих землях, а в ногах моментально ощущается пружинность. Все это абсолютно бессознательно — очень искренне, из глубины.
Самыми первыми лампочками на заветной карте когда-то еще в детстве, во времена «Малого атласа», загорались земли Украины — особенно бывшего Галицко-Волынского княжества. Западная Украина, Восточная Польша, Карпаты, Буковина, Молдова, Румыния. Невидимой личной своей столицей этих земель я еще лет в 13 назначил город Перемышль — и устроил там свой западный дом. На этой волне я и поехал туда учиться после школы, правда, в результате очутился в Варшаве. А на востоке первоначально пульсировала вся Средняя Волга с Казанью в эпицентре. Такая Незападная Европа (она примерно совпадает со странами бывшего соцлагеря). Потом я рос, и мое утиное пространство ширилось. Теперь это огромные территории от Монголии и Якутии до Ирана и Балкан.
Первый язык, которым я просто заболел и захотел выучить, стал украинский. Моя мама, музыкальный руководитель в детском садике, в середине 1980‑х выписывала несколько педагогических журналов, в том числе украинский журнал «Дошкiльне виховання» — они помогали ей в работе. Так вот, когда я обнаружил в почтовом ящике первый номер этого журнала, я чуть не потерял дар речи от изумления и восторга. Заучивал песни и стихи, фрагменты статей и помню некоторые из них до сих пор! Ждал номера этого журнала сильнее, чем свои «Пионер» и «Юный натуралист»!
Немного позднее выуживал все украинские частички из произведений Гоголя. И бежал бегом к радиоприемнику, когда передавали украинские песни. Прилипал к нему, старался запомнить, волновался страшно. А сейчас в Украине я оказался в третий раз. До этого был в Крыму — когда заканчивал школу, и как раз во Львовской и Черновицкой областях — когда, будучи студентом Варшавского университета, ездил на зимние каникулы к товарищу в Румынию. Ехали мы тогда на перекладных, туда и обратно, часто меняли лошадей, поэтому многое рассмотрели. Так что сейчас я ездил в Галицию как в гости к своей первой возлюбленной, с которой очень давно не виделся, но думать о ней не переставал ни на день.

читать далее

рейтинг:
4.8
Средняя: 4.8 (4 голосов)
(4)
Количество просмотров: 34654 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode