шо нового

Молочко для Женечки
15:36/05.05.2013

Поэт Евгений Евтушенко рассказывает «ШО» о том, как он дважды останавливал трамвайное движение в Харькове, уверяет, что Нобелевская премия ничто по сравнению с теплым молоком из термоса, утверждает, что у русской поэзии особого пути нет, и вспоминает старушку, которая дала ему не меньше, чем Пастернак и Пушкин.
беседовал: Юрий Володарский. иллюстрация: Наталия Пастушенко.

Евтушенко приехал в Киев со второй попытки. В декабре из-за недомогания мэтра его совместный концерт с украинским оркестром «РадиоБенд Александра Фокина» был отменен. Киевское выступление самого известного в народе русского поэта второй половины ХХ века состоялось в конце января.
81 год — возраст серьезный. Евтушенко еще больше похудел, ходит с тростью, специальный мужчина, чей мобильный периодически наигрывал «Владимирский централ», следит за тем, чтобы больные ноги поэта отдыхали. Обычно дальше в таких случаях говорят об удивительном, наперекор годам, молодом задоре, по-юношески горящих глазах и несокрушимом духе. Не станем нарушать традиции: задор был, глаза горели, дух чувствовался.
Разговаривая с прессой, поэт был словоохотлив и артистичен. Привычный попугайский пиджак сменила серенькая кофта на молнии, но галстук все же полыхал всеми цветами радуги. Руки без малейших следов пигментных пятен украшали многочисленные кольца и перстни. Один из них был длиной с палец.
В разговоре с Евтушенко следовало категорически воздерживаться от упоминания имени Бродского: скептическое отношение Нобелевского лауреата 1987 года к Народному депутату СССР того же года хорошо известно. Боюсь, само название главной премии планеты, которой Евтушенко в отличие от Бродского покамест обносят, приятных чувств у больше-чем-поэта не вызвало. Впрочем, эффектный ответ, поместивший Евтушенко в ослепительные лучи воображаемых софитов, был найден им без труда.

ШО У нас есть такая примета: автор, который дает интервью журналу «ШО», в скором времени становится лауреатом престижной литературной премии. В вашем случае речь, по-видимому, должна идти о премии Нобелевской. Говорят, вы уже много лет являетесь одним из первых на нее претендентов. Как вы к этому относитесь?
— Ну что вам сказать… Видите ли, в чем дело, те вещи, которые происходили со мной в жизни, больше, чем всякие премии. На меня были нападки, но все это мелочи. Во всех 96‑ти странах, где я бывал, не было ни одного населенного пункта, где не находился бы хотя бы один мой читатель. Когда я приехал в Харьков, году в 1960‑м, там открывали магазин поэзии — первый магазин поэзии в Советском Союзе. На площади, где Пушкин стоит. И на открытии собралось примерно 8—10 тысяч человек. Там проходил трамвай, и пассажиры потребовали, чтобы его остановили. Они хотели по­слушать — у них были сидячие места. Это уже была премия, правда?
А потом появился милиционер, потому что это не было запланировано. Он так добродушно сказал, мол, нельзя останавливать трамвайное движение и отобрал у меня микрофон. Но люди заревели, вагоновожатая отказалась вести трамвай, и я начал читать без микрофона. Это было просто невозможно, я сорвал себе голос. И тогда со второго этажа женщина протянула мне на веревке в авоське термос. Сказала: «Женечка, там горячее молочко с медом для твоего горлышка!» Представляете?
Прошло много лет, и была уже перестройка, 1987-й, что ли, год, меня забаллотировали в Москве, причем абсолютно по-американски, чуть ли не выбегали какие-то детишки, как в рассказе Марка Твена, и кричали: «Папа!», что-то в этом роде. И в это время меня пригласили избираться в Харькове. Меня сорок городов России пригласили, но я поехал в Харьков. И приехав туда, я увидел точно такую же толпу, точно такой же стоящий трамвай. И со второго этажа та же самая женщина протянула мне тот же самый китайский термос — розовый с голубыми бабочками — и говорит: «Женечка, мы все эти двадцать лет держали молочко для вас теплым!» Ну, может с этим сравниться какая-то там премия?

ШО Часто говорят, что у России особый путь. Это вопрос спорный, но вот русская поэзия, в отличие от европейской, сохраняет верность силлабо-тонике. Выходит, у русской поэзии свой особый путь все-таки имеется?
— Да нет, я так не считаю. Между прочим, я написал свободным стихом целую поэму «Мама и нейтронная бомба», поэму «Снег в Токио» и т. д. В случае с японской поэмой особенно хорошо получилось, да. Возможны разные варианты, было бы скучно, если бы все развивалось одинаково. Но я вот что хочу сказать: и у свободного стиха должен быть хребет. Я считаю, самым хорошим нашим поэтом-верлибристом был Володя Бурич. А другие, Куприянов, например, — это уже чистая калька Запада.

ШО Ваша грандиозная антология «Строфы века» вышла в 1993 году, 20 лет назад. Кто из поэтов 1990‑х — 2000‑х был бы достоин в нее войти? Какие авторы, с вашей точки зрения, сейчас определяют лицо молодой русской поэзии?
— К сожалению, мы не можем сказать, что сейчас есть хоть один красивый, двадцатидвухлетний. Я думаю, совсем молодых таких еще не вылупилось. Намеки на возможность этого были у Бориса Рыжего, но он, к сожалению, рано ушел. У Димы Быкова есть очень сильные лирические стихи, и некоторые его политические фельетоны хороши — никто в мире лучше него сейчас их не пишет. Но мне иногда немножко жалко, что он растрачивает свой талант, еще и немножко начинает повторяться — все это становится каким-то конвейером. Вообще, он способный человек, но вот что касается документальной прозы, ему, к сожалению, становится скучно на середине больших книг, и он начинает торопиться. Он очень хорошо начал «Пастернака», но считаю, что он не понял, какое значение для истории и жизни самого Пастернака имел роман «Доктор Живаго». И какая это была трагедия для русской литературы, что такие хорошие поэты, как Слуцкий и Мартынов, выступили против этого романа.

ШО Вообще-то Быков высоко ценит «Док­тора Живаго», правда, считает его особым, «неправильным» романом.
— Любой большой роман особенный. Это роман, который, если хотите знать, изменил историю.

ШО Лет пятьдесят назад вы писали: «Не печалюсь о смерти / и бессмертья не жду». С возрастом отношение к собственному небытию изменилось?
— Ну и вопросик! Знаете, что… Конечно, как последняя соломинка остается «нет, весь я не умру». Александр Сергеевич нам всем подарил такую возможность. Так оно и есть, конечно. У каждого человека есть этот шанс. Остаться чем-то — не важно, знаменитым произведением или просто чем-то…
Вы знаете, я больше всего помню одну женщину, она одна из моих любимых героинь. Она дала мне не меньше, чем Пастернак или Пушкин. Я поставил фильм, снял этот эпизод, и Антониони угадал, что это была не профессиональная актриса. Мы выбрали ее в последний момент из толпы, профессионалка так бы не сыграла. В 41‑м году я пел на перроне, это были мои первые выступления. И сидела там какая-то баба с прорванным мешком копченой колбасы, и внутри, словно лампочки, светились кусочки сала. Я подошел, говорю: «Тетя, хотите, я вам спою?» Я пел тогда такие жалостные песни — «Где-то в старом глухом городишке Коломбина с родными жила. До семнадцати лет не любила, а с семнадцати друга нашла». Она не поднялась с мешка с колбасой — порылась в ридикюльчике и протянула мне липкую ирисочку.
А рядом была старушка-крестьянка, она достала платок в горошек — я очень хорошо помню, что он был в горошек, — там лежала пайка хлеба, 400 грамм, разломила пополам и дала мне. Я сразу проглотил, но хотелось еще, и она это заметила. Опять вытащила платок, отдала мне половину и слизнула с платка крошки. Вы понимаете?

ШО На ваши стихи написано, наверное, около сотни песен. У вас есть любимая? А то у меня, например, есть.
— Да, мне больше всего нравится моя первая песня. «Ах, кавалеров мне вполне хватает».

ШО Это и моя любимая! «Бежит река»!
— Ну да, она ведь стала народной.

ШО Последний вопрос немного мистический. У вас пять детей и все сыновья. Вы задумывались, почему так получилось?
— Все просто. Моя жена шутливо сказала: «Ты бабник и способен делать только других бабников».

читать далее

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 18225 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


book of ra