шо нового

Захар Прилепин: «Ни деньги, ни алкоголь, ни женщины — мной не управляют...»
19:31/03.01.2013

Захар Прилепин, похоже, успевает везде и всюду. Вот и за прошлый год он, по обыкновению, получил несколько престижных премий, выпустил три книжки, не считая составленных им сборников, и успел взбудоражить общественность — прежде всего либеральную — своими нашумевшими статьями в духе «Письма товарищу Сталину».
беседовал: Платон Беседин, специально для «ШО».
фото: Михаил Визель

ШО Захар, сначала ты писал стихи. Потом была проза. Бродский считал, что поэзия выше прозы. На твой взгляд, что стоит в литературной иерархии выше? И сейчас пишешь стихи?
— Стихов я не пишу, хотя не исключаю возможности, что когда нибудь снова начну их писать. Но пока я себя слишком хорошо чувствую для поэзии.
Безусловно, поэзия — наивысший строй речи. Я каждый вечер читаю на ночь одно или два стихотворения: сотни полторы поэтических сборников стоят на полочках прямо возле моей кровати — только руку протяни. Поэзия гармонизирует сознание, как ничто другое.
Другой вопрос, что в современной русской поэзии звучанию уделяется чуть больше внимания, чем содержанию. Она безумно красива, порой, читая стихи наших замечательных современников, я чувствую, что превращаюсь в Одиссея — так влекут меня эти сирены. Но периодически я вообще не помню, о чем шла речь в тех стихах, которые так сильно нравились мне семь минут назад.
Я скажу катастрофически пошлую вещь: мне не хватает стихов, которые я мог бы пересказать. «Девушка пела в церковном хоре…» — это можно пересказать. А современные стихи — сплошь и рядом — нельзя. Я говорю даже не о сюжете, а о смысле. Нынешние стихи порой можно только напеть. Это, конечно, не их проблема — это мои личные претензии.

ШО Последний твой роман «Черная обезьяна» вышел в финал ряда авторитетных премий. Со сборниками рассказов такое происходит реже. Насколько сегодня романоцентрично сознание издателей и читателей?
— Ну, не смертельная романоцентричность. Только что Миша Елизаров выпустил дельный сборник рассказов «Мы вышли покурить на 17 лет…» — отличная демонстрация того, что с малой формой все в порядке.
Потом, между нами говоря, самое большое количество премий я получил за книжку «Грех», которая есть не что иное, как сборник рассказов, объединенных одним героем и одной интонацией. Но романы, да, читают чуть больше. Честно говоря, я не особенно разбирался, отчего так получилось. Я сам, признаться, тоже больше люблю читать толстые, огромные сочинения. Именно тогда создается ощущение, что ты занят чем то важным, и еще есть чувство, будто ты проживаешь целую, чужую, необъятную жизнь. Вот, к примеру, «Благоволительницы» Джонатана Литтела — совершенно гениальная штука, она хранится в моем сознании как кусок собственной жизни. Равно как и, к примеру, романы Александра Терехова.
А в рассказе есть что то болезненное. Он как укол: остро, сладко или больно — если это хороший рассказ, но эмоция слишком короткая и чуть обиженная, как будто у тебя что то отняли.

ШО Дмитрий Быков как то высказал мысль, что сейчас невозможно появление полновесного русского романа. Все ли сегодня в порядке с русским романом? И не изжила ли себя, как считает Лимонов, романная форма в принципе?
— Лимонову вольно говорить все что угодно, он гений. Но вообще все его рассуждения про буржуазность романа, равно как и тупик кинематографа — полная ерундистика. Просто он свои романы уже написал и не видит смысла в том, чтоб появлялись новые романы — зачем новые, когда есть прекрасные старые?
Аргументация его сводится к тому, что документальные фильмы, равно как и документальные тексты, воздействуют более остро, чем старообразные романы и фильмы художественные. Но они воздействуют на совершенно разные рецепторы, и читают (или смотрят) их с совершенно разными целями. Ну да, вот есть Рифеншталь, есть, не знаю, «Майн Кампф», есть мемуары Гражданской войны и мемуары войн мировых. И что теперь? Не читать «Тихий Дон»?
Потом, сам Лимонов пишет стихи. Пусть он поинтересуется сам у себя: зачем он их пишет? Можно ведь, не знаю, почитать программу нашей с ним партии.
Ответ очевиден: есть эстетическое удовольствие. Художественный текст — будь то стихи или проза — это всего лишь убедительная демонстрация способности человека к логическому и гармоническому мышлению, к восприятию того, что в самом широком смысле зовется музыкой. Собственно, и в музыке как таковой тоже нет ведь никакого смысла — такая же надуманная ерунда, как романы.
Для меня, что новая проза Терехова, что новые стихи Лимонова, что новая музыка, к примеру, Марка Алмонда, — все суть оправдание присутствия человека в мире, ну и ни с чем не сравнимое душевное удовольствие.
Что до позиции Быкова — то вот у нас есть «Остромов» и, к примеру, «Икс», два очень дельных и вполне полновесных русских романа. Так что не знаю, о чем там мой любимый Дмитрий Львович печалится.

ШО Тебе самому что легче всего из прозы пишется?
— Мне вообще пишется легко, в целом. И чтоб не было так легко, я периодически не пишу по несколько месяцев. Чтоб гуще отстоялись эмоции и слова.
Вот сейчас начал исторический роман про Соловки. Написал треть, отложил и три месяца читать его не буду. Потом прочитаю и посмотрю, не обманчивой ли была эта легкость, с которой он сочинялся.

ШО Сейчас не очень принято говорить о писательстве как о чем то возвышенном, магическом. Пишет человек и пишет. Как ты относишься к процессу создания текстов? Что это для тебя?
— К написанию своих текстов я отношусь спокойно, а к написанию чужих (хороших) текстов — возвышенно. Человек, который не понимает, читая, к примеру, Бориса Рыжего, что имеет дело с чем то неизъяснимым и божественным, а говорит: ну, что, мол, написал и написал, я тоже так могу — это чужой мне человек, он деревянный для меня.
Но если я о себе буду говорить: что вот я с Богами беседую, не трогайте меня, я проводник господней красоты — то, значит, место мне в психбольнице.

ШО Насколько текст, на твой взгляд, может и должен выходить за границы авторских намерений?
— Я стараюсь знать, что пишу. Впрочем, в некоторых случаях действительно бываешь удивлен результатом. Мне кажется, к примеру, книга «Черная обезьяна» получилась куда любопытней, чем я ее придумал. Это лучшая моя книжка, она чуть больше, чем я умею и понимаю. И это действительно зависело от чего то, что вне меня и больше меня.

ШО Шариковой ручкой пишешь? Али гусиным пером? Говорят, своя энергетика у такого письма. Или все на компьютере?
— Нет, ручкой не пишу очень давно и даже не начинаю писать, если нет поблизости ноута.
Не знаю ничего про энергетику — текст то в любом случае мы читаем на бумаге: так что куда удобнее писать текст так, чтоб сразу понимать, как его увидят другие.
Впрочем, пожалуй, стихи я писал бы от руки, это правда. Как то нелепо будет набрать в электронной коробке слова «Я помню чудное мгновенье…», да?

ШО Пожалуй. Есть стереотип, что писательство — это отречение от мира, некая жертва. Например, в романе Моэма «Луна и грош» главный герой Чарльз Стрикленд бросает семью, работу, быт, чтобы отдаться творчеству…
— И по сей день многие воспринимают это как жертву. Только они не себя приносят в жертву, а своих близких — жен или матерей, а еще чаще — рожденных или нерожденных детей, которые должны подождать, пока папа творит и мечется от одной бляди к другой в поисках вдохновения.
Моэм нас обманул. Гениальный русский поэт Сергей Александрович Есенин написал по этому поводу очень просто и точно: «Как страшно, что душа проходит, как молодость и как любовь». Душа проходит от этих жертв, понимаете? А когда душа проходит — тогда уже ничего не пишется. Потому что на выжженном месте ничего не растет.
Многие, впрочем, наблатыкались жить и писать без этого эфемерного органа. Есенинскую, равно как и маяковскую или хемингуэевскую смелость завершить свое присутствие, когда внутри все умерло, имеют немногие. Чаще всего эффект обратный: чем меньше души, тем больше желание заполнить собой все пространство вокруг.

ШО Хорошо, а что мешает непосредственно писательству? Хемингуэй полагал, что выпивка, женщины, деньги и честолюбие…
— Тут вот имеет место парадокс, вступающий в противоречие с тем, что я только что сказал: потому что если б у Хема не было всего перечисленного — не было бы и Хема.
Ну, да, мешает. Особенно даже не честолюбие, а зависть и злоба. Но нищета, невостребованность, неудовлетворенность и отсутствие честолюбия — тоже слабые помощники.
Ничего не мешает, пока ты управляешь этими вещами: ни деньги, ни алкоголь, ни женщины. А вот как только они начинают управлять тобой, то погубить человека пишущего может что угодно: хоть мания величия, хоть какая нибудь ерунда вроде привычки спать до обеда и умываться, когда на улице темнеет уже.

ШО На тему алкоголя ты среди прочего размышлял в «Книгочёте». При этом есть байка, что ты как то ответил редактору одного радиоканала, мол, после двенадцати я трезвый не бываю. Алкоголь для тебя — допинг или успокоительное?
— До недавнего времени я был самый пьющий среди своих товарищей. Года с 2005 го количество дней, когда я был трезвый до вечера, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ну, двух…
Где то месяц назад совершенно беспричинно мне надоело это состояние. В один день я прекратил и пить, и курить. По физиологическому типу я точно не алкоголик и стать им не могу. То есть я в краткие сроки выпил куда больше, чем необходимо среднестатистическому человеку, чтобы спиться, но ничего особенного, даже не напортачил за это время: ну, забыл про пару поездок за границу, один раз потерял паспорт — собственно все. Зато я написал за это время 10 книг, создал пару предприятий, объехал полмира и провел тысячу встреч. И это при том, что 500 грамм водки и литра три пива было тривиальной дневной нормой моей жизни, не считая тех периодов, когда мы бурно забухивали с друзьями дня на 3–4, а это случалось пару раз в месяц точно.
Это было вкусно, задорно, смешно. Сейчас стало не так задорно и не так смешно — вот и все. Слегка прискучило. Но и это ничего не означает: вполне возможно, что завтра ко мне в деревню заявится пяток душевных товарищей и мы снова подурим от души.

ШО Возвращаясь к писательству. Многие авторы повторяют, что «писатель ничего никому не должен», «писатель пишет не для читателя». Лукавят? Живет ли читатель в твоем авторском мире?
— Все таки не живет. Я его слышу, я ему благодарен, но я ни секунды не думаю о том, что от меня хотят и ждут. Мне вообще нет никакого дела до этого, честно.
Я должен — безусловно, должен. Но не читателю, а своему представлению о чести, таланте, мужестве, любви. Есть одна простая задача — как минимум быть равным самому себе. А лучше быть больше себя.

ШО И уж совсем моветон в последнее время говорить о том, что литература должна создавать некую систему координат, ориентиров и ценностей. Ты считаешь, должна ли? И какая твоя главная ценность?
— Моветон, да. Но в данном случае я с удовольствием скажу о себе, что я писатель про нормальное.
У всякого писателя есть демоны в голове. Но только в последние времена писатели стали соревноваться в выведении все нового и нового количества демонов, которых они ценят, берегут, расчесывают по утрам, моют во всех местах, греют потом на груди, завернув в пышные полотенца.
Я тоже могу позволить себе вывести демона, беса, черного человека, но только с той целью, чтоб охерачить его при первой же возможности лопатой по голове.
Это и есть главная моя ценность: не пестовать мразь в себе.

ШО Тебе принадлежит фраза: «Литератор должен читать три книги в неделю». При твоем графике как успеваешь находить время? Насколько писателю важно читать? Многие авторы полагают, что это лишь отвлекает, собственно, от писательства…
— Ну, они идиоты. Я тоже таких встречал. Если ты не интересуешься миром — с чего бы это мир будет интересоваться тобой?
Прочесть три книги в неделю — вообще не проблема. Это говорит вам отец четырех детей, чьи дети не обделены вниманием, генеральный директор двух предприятий и колумнист десятка журналов. Попробуйте, к примеру, читать полчаса перед сном (для этого, правда, придется избавить себя от удовольствия сидеть до четырех утра на кухне хер знает с кем или в кабаке с прибитыми досугом товарищами) или уделять чтению те сто часов в неделю, которые мы посвящаем бессмысленному броженью по Сети.

ШО Ты в столицу переезжать не торопишься, но тем не менее я часто слышу: «Захар успевает везде побывать». Тяжело успевать? Утомляют тусовки? Или, наоборот, любишь это дело?
— Публичность я воспринимаю как часть профессии. Я пишу книги, живу на это и заинтересован в том, чтоб мои книги прочитало как можно больше людей в России и за ее пределами.
При этом я давно уже накатался и никакого, поверь, удовольствия от публичности, интервью и выступлений не получаю. Не скажу, что очень уж страдаю от этого, но мне было бы куда уютней, если б всего этого не было вокруг.
Если я перееду в Москву, этого точно будет больше, поэтому я не перееду туда никогда.

ШО Недавно ты стал музыкантом. У тебя своя группа Elefunk. Многие авторы занялись музыкой: Елизаров, Гришковец. Сегодня это тренд? Или в музыке просто легче и быстрее доносить некоторые вещи?
— Это никакой не тренд, конечно, а просто так сложилось — в каждом конкретном случае в силу каких то конкретных причин.
Хотя, если обобщать, можно какие то выводы из этого сделать, особенно учитывая сказанное выше по поводу статуса писателя в нынешней России.
Например, писательство имеет очевидные пределы влияния: оно ограничено количеством читающих людей. Девять из десяти россиян предпочитает слушать, а не читать. В этом люди пишущие отдают себе отчет уже лет сто: Игорь Северянин напевал свои стихи на мотив модных опереток, следом появился Вертинский, Есенин тоже любил свои стихи петь и, как минимум, два собственных стихотворения положил на музыку и исполнял их под гармонь. Мы помним эту историю и понимаем, что оглушительное воздействие эстетики «шестидесятников» связано как раз с тем, что их мысли можно было напеть.

ШО Захар, сейчас по твоим произведениям появляются спектакли, фильмы. Участвуешь в процессе их подготовки? И какая работа больше всего понравилась?
— После ряда неудач процесс сдвинулся. В свое время «Патологии» собирался экранизировать Андрей Панин, а «Саньку» — Петр Буслов. Панину, судя по всему, дали понять, что о Чечне фильмов снимать не надо — там мир, дружба, Кадыров. Соответственно, Буслов тоже так или иначе догадался, что на фильм про молодых экстремистов ему добро не дадут. Причем и Панин, и Буслов права у меня выкупили, и сценарии написали, и кастинг провели — оставалось только скомандовать «Мотор!».
Сейчас вот Алексей Учитель завершает монтаж фильма по моей повести «Восьмёрка». Мне кажется, что фильм получился стремительным и стильным, хотя вопросы у меня к нему есть. Я там попросил Алексея Ефимовича убрать кое какие надуманные вещи — и очень надеюсь, что он меня послушается. Потому что две-три неточных детали могут испортить целую работу.
В «Восьмёрке», к слову сказать, я сыграл небольшую роль. Это второй мой актерский опыт — я тут только что сыграл в сериале «Инспектор Купер», в двух сериях. Когда спрашиваю у людей — кого, они почему то сразу угадывают: убийцу.
Такое вот амплуа у писателя-почвенника.

ШО Тебе как то удавалось нравиться разнополюсным силам, печататься в совершенно разнонаправленных изданиях. С выходом «Письма товарищу Сталину» что то изменилось? И что это было: крик души или акт суицида?
— Говорят, что есть какие то люди, которые, набравшись мужества и воздуха, не подадут мне руки, если вдруг представится такая возможность. Я их пока не видел. То есть мы тут пересекались со Швыдким — но я тоже не стремился броситься к нему на грудь, так что мы постояли спокойно рядом и разошлись. Письмо написано всерьез. И надолго. Там есть совершенно осмысленные элементы провокации и чуть завышен градус претензий, но по сути — все вполне обоснованно, и я за содержание письма готов отвечать и впредь.

ШО Потом в интервью обозревателю «ШО» Юрию Володарскому ты сказал, что с «Письмом» по части евреев лоханулся. Если откровенно, испугался, что можешь стать изгоем?
— Не лоханулся, а дал возможность трактовать мое письмо таким образом, будто оно обращено исключительно к радио «Эхо Москвы», что, естественно, было не так. Либеральная общественность все таки не имеет столь остро выраженной национальной идентичности — по мне, так самые главные либералы и законченные социал-дарвинисты сидят в Кремле и руководят страной, а они русские люди на любой просвет.
Что до страха быть изгоем — полноте, Платон. Я с тех пор еще пяток подобных статей написал, которые мои болезненные оппоненты определяют исключительно по линии великорусского шовинизма и прочего мракобесия.
Я буду говорить все, что я хочу, я свободный человек, живущий в своей собственной стране, и никто мне не указ.

ШО Кого знаешь и ценишь из современной украинской литературы?
— Сергея Жадана очень ценю. Андрухович писатель неплохой, но ведет себя как полный чудак на букву «му». Из тех, кто пишет на русском языке — конечно же, Владимир Нестеренко крут. Зря он зарылся в сериалах. Я понимаю, что деньги нужны, но он на всех основаниях мог претендовать на звание одного из главных писателей, пишущих на русском. Одного из трех, к примеру.

ШО СМИ уделяет писателям не так много внимания, как актерам и музыкантам. Это намеренная, на твой взгляд, политика или свидетельство отсутствия интереса у публики?
— Я видел на обложках глянцевых журналов и Быкова, и Акунина, и Лимонова. И себя тоже видел. Во время недавнего скандала по поводу моего сталинистского письма федеральная «Комсомолка» с интервалом в две недели выходила дважды с моим портретом на обложке. А у них тираж, наверное, под полмиллиона. 99 из 100 российских актеров о таком и мечтать не могут. На третьей полосе «АиФ» пару раз в месяц выходит интервью именно с писателями, и даже с критиками. Ряд писателей — званые гости на телевидении. И не только писатели либеральных взглядов, замечу.
Но вообще, конечно же, медиа рассчитаны на людей недоразвитых, и кормят их сообразно их овощным желаниям. По идее писатели вообще не могли бы появиться в этом пространстве. Но вот все таки есть они.
Потом эта ситуация, когда в России именно писатель в состоянии собрать протестный митинг, не имеет аналогов ни в одной стране мира. В Англии никого не интересует, что думает Джулиан Барнс про парламент или королеву — он писатель, и точка. То же самое и во Франции, и в Италии, и в Испании.
Так что российскую ситуацию я бы не драматизировал. Да, у нас воспитывают человека пошлого, тупого и внушаемого, но даже при таком раскладе литература не спешит уйти на дно.
Обрати внимание, что, к примеру, упоминаемость рок-звезд в России нисколько не превышает цитируемость Проханова или Улицкой. Пожалуй, писатели в общественном поле даже весомее рок-звезд. Не забавно ли?

читать далее

рейтинг:
4.4
Средняя: 4.4 (7 votes)
(7)
Количество просмотров: 56597 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode