шо нового

Сергей Пукст: качественный музыкальный взбеситель
00:40/06.05.2012

Пукст — это такой булгаковский герой несуществующего белорусского авангард-театра «Варьете». Бывало, что после его концерта люди выбегали из зала с криками: «Они аплодируют ему, потому что он псих!» И да, в Беларуси он такой один. Он настолько один, что оказался вне микросоюзов, на которые разделилась белорусская многострадальная музыка. Пукст со своими творческими сверхзадачами так и не прилип ни к воинствующим рокерам, ни к беспринципным поп-артистам, ни к молодой альтернативе, ни к классическим стенам филармонии. При всем таланте, музыкальном образовании, аналитическом складе ума есть у него один единственный дефект — в какой-то момент он просто исчезает из восприятия окружающих. Так же внезапно, как и вся верхушка театра «Варьете» у Булгакова. Итого, Сергей Пукст — артист, которого любят, знают (за пределами Беларуси в том числе), но категорически не помнят.
текст и фото: Людмила Погодина

Когда решено было делать этот материал, Пукст как-то сам материализовался в комнате. Он сидел на кровати, теребил что-то ложкой внутри чашки с чаем и говорил. Я еще ничего не спрашивала, а он уже говорил, говорил, говорил. О том, насколько современная музыка ничтожно услужлива. О том, что упыри (именно так он называет композиторов типа Игоря Матвиенко) — его личные враги. И еще о тех немногих музыкантах, которые достойны внимания. Он говорил 24 минуты, а потом поднял голову и подытожил: «Ну вот! В среднем, я высказался обо всем, о чем хотел». Теперь он смотрел на меня вопросительно. «Хорошо, — говорю. — А сейчас придется как-то обозначить автора». — «Да какая разница? — захохотал Пукст. — Смотрите, как интересно человек рассуждает! Посмотрите, какой странный парень! Пришел, попил чаю и рассказал. Мы его тут — прямо на остановке нашли». В общем-то, так оно и было.
Для начала мы затронули вопрос творческой идеологии: «Я в основном развиваю идеи простые — Прокофьева. Что музыка, мелодика должна быть острой, что она не должна быть банальной. Какие-то такие простые принципы, которые сегодня почему-то считаются немодными и неформальными. Притом что это обычная задача музыканта — писать музыку, которая позволяет человеку остановиться, задуматься и прислушаться». Пукст категорически не согласен «обслуживать» слушателя. Хотя он прекрасно отдает себе отчет в том, что вызывает огонь на себя: «У меня была когда-то сверхзадача добиваться, чтобы зритель все время находился на волне болезненного напряжения в восприятии того, что я делаю. Зритель очень быстро срывается с этой волны, потому что есть много циничных людей, готовых обслужить. Конечно, когда ты пытаешься слушателей отвлечь и перехватить их внимание, это их раздражает — людям ведь очень тяжело находиться в искусственно созданной нежизненной атмосфере. Вот занимались они какой-то своей х…ней в интернете, и вдруг у них появляется ощущение того, что кто-то их, понимаешь ли, выдернул. Это противно. Я думаю, что на определенном этапе это даже бесит. Поэтому я постепенно преобразую свою музыкальную функцию и хочу стать таким качественным раздражителем. Таким качественным взбесителем вот этого гнусного усредненного (поскольку оно общее) интернет-пространства или вообще пространства, или какой-то среды».
При этом Пукст не скатывается до примитивной схемы борьбы и стремится к многослойности с точки зрения как формы, так и содержания. В последнем своем моноспектакле Пукст, выйдя на сцену белым и голым, задался целью рассказать миф об Аполлоне и Дафне, проводя параллель с историей отношений своего любимого художника Фрэнсиса Бэкона и его любовника Джорджа Дайера. На канву любовных историй были натянуты песни, его наготу покрывали яркие кинокадры из проектора, как вдруг Аполлон решил сломать ход спектакля. Это дало бы зрителю повод решить, что Аполлон все-таки не Аполлон, и отослало бы «наиболее высоколобых критиков к произведению Магритта «Ceci n’est pas une pipe», то есть «Это не трубка», когда изображена трубка, но написано, что это не трубка. Вспоминая спектакль, Пукст засмеялся и констатировал: «Короче говоря, всех этих игр зритель не понял». С характерным чувством юмора Пукст смеется над тем, что средства, с помощью которых он пытается донести свои творческие идеи до зрителя, не работают. Он смеется и пеняет только на себя: «Я это оцениваю адекватно. Я считаю, это совершенно логично, что зритель ничего не понял, он и не должен всего этого понимать. Но! Дать ему возможность понять, приоткрыть эту дверцу в то, что можно понять, или, может быть, дать понять что-то еще — неподвластное моей творческой воле, артистическому обаянию или манере исполнения, — вот это мне показалось очень важным. Поскольку всякая вещь должна иметь много измерений. При этом я не исключаю, что зритель просто запутался в такой фрагментарности, невыделении главной линии и, собственно говоря, «бздриках» моего творческого сознания, которое само не выдержало той интеллектуальной нагрузки, которую на себя взяло по ходу перформанса». Что подкупает прежде всего — Пукст не умничает и не считает своего слушателя глупее себя, наоборот — он утверждает, что слушатель намного более тонкое существо, чем многим кажется. Если у слушателя остались вопросы, ответы на них часто можно найти в «жж» Пукста. Комментариев в нем мало, а вот мыслей — много. Зачем? — спрашиваю я. «Мне нравится рассказывать. Это не значит, что я хочу быть понятым. Это чуть-чуть разные вещи. То есть я хочу быть понятым, конечно, но я хочу быть понятым не просто, не плоско, не однозначно».
В какой-то момент Пукст вдруг теряется и забывает, о чем говорил. Я понимаю, что его перебила тихая, ужасно тихая фоновая музыка — какой-то старый альбом Offspring. Пукст ведет ухом, хмурится и просит меня выключить звук: «Я просто аудиофил. Я всегда, когда слышу музыку, ведусь — начинаю прислушиваться, есть ли там что-то, как они перейдут, откуда куда… У меня это такое, болезненное даже».
Сам Пукст над песнями работает скрупулезно. Бывает, пишет одну песню полгода. Отчасти из-за лени, отчасти из-за стремления добиться точности: «Я понимал, что вот эти слова должны сесть достаточно содержательно, логически последовательно в странную, ну, по крайней мере мною не слышимую доселе музыку». Например, если Пукст пишет об отчуждении, выглядит это так:
«Колбы несовместимых систем, список сближающих тем утерян, вакуум комнаты, нитки слепых напряжений разорваны, не марионетка, руки падают на колени, отказало то, что держало так крепко на этой Земле. За горло».
Часть времени, которое можно было бы потратить на написание песен, уходит на зарабатывание денег: «Я не full-time musician, к сожалению, то есть я все равно занимаюсь музыкой в виде досуга. В Беларуси это, кстати говоря, повсеместно, потому что мало кто из музыкантов, кроме уже откровенных халтурщиков, может этим заниматься». Пукст соглашается, что есть исключения: «Группа «Гурзуф» — совершенно уникальное образование, где Егор Забелов абсолютно четко мыслит в очень сложных музыкальных категориях, то есть это действительно музыка высокого уровня, которая умудряется быть коммерчески успешной. Это фантастика». При этом приходится отметить, что «Гурзуф» чаще выступает в Европе, чем у себя дома. «Кстати, да, — кивает Пукст. — У нас никто не работает в Беларуси. У нас, я прошу заметить, из приличных музыкантов никто не зарабатывает в Беларуси хорошо. У нас неприличные музыканты в Беларуси зарабатывают хорошо. Это потому что они нигде больше не могут этого делать». При этом он считает, что сам добился известности в Беларуси как раз из-за отсутствия конкуренции в плане странной музыки. И тут же оговаривается: «Вот тут такой парадокс — ее нету, потому что тут на нее нет спроса. Нет спроса — нет предложения. А когда из человека прет изнутри — это не принимается в расчет». С иронией он добавляет, что его идеи о «настоящем творчестве» слишком романтичны и ретроградны с точки зрения актуального искусства, когда художники думают еще и о том, как их работа будет продаваться: «Это вообще-то категории, которые художник даже близко не должен пускать к себе в мозг. Потому что как только он их запустил, это как яд. Я понимаю, что напоминаю старого козла, который блеет в башне из слоновой кости о настоящем искусстве, но мне плевать, как это выглядит со стороны. Мне почему-то хочется, чтобы у меня что-то шевелилось внутри, чтобы меня что-то затрагивало. Как музыка Прокофьева! Пусть сам он и был чрезвычайно прагматичным человеком в жизни. Но как только я слышу его музыку, у меня все расцветает — такая там есть сладкая острота, понимаешь. И вот эта сладкая острота, которая тебя не отпускает…» Говорит он при этом торопливо, как будто уловил какой-то особенный запах и боится, что он вот-вот улетучится: «…Где с каждым новым сочетанием она нагнетается в тебе еще больше… Вот я бы хотел, да, я хочу создать нечто аналогичное по силе. Ни в коем случае не копировать, даже близко не подходить к этому, а как раз от этого оттолкнуться, но сделать в своем направлении соразмерную по остроте, по сладости, по наполнению вещь. Понимаешь? Вот это важно. Для меня это важнее всего».

читать далее

рейтинг:
5
Средняя: 5 (9 votes)
(9)
Количество просмотров: 18629 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode