шо нового

Искушение войной
18:21/02.06.2014

Вслед за революцией на майдане, аннексией Крыма, Украина была втянута сепаратистами всех мастей в борьбу (а по сути — в войну) за собственную целостность и независимость.
Журнал «ШО» продолжает опрос известных писателей, художников, режиссеров и музыкантов. Где нынче место творческого человека? В мастерской, за письменным столом, в павильоне для киносъемок?
Или на блокпосте, в тренировочном лагере национальной гвардии, на передовом крае сопротивления сепаратизму и терроризму? У каждого — свой ответ.

иллюстрация: Наталия Пастушенко

 

Неподъемное счастье революции

текст: Алексей Никитин. иллюстрация: Елена Стельмах

До второй половины ХVIII века, когда физика из свободного искусства превратилась в точную науку, вместо привычного сейчас термина энергия, использовали другой — живая сила. Саму физику тогда называли философией природы, а ее задачей видели объединение законов естествознания в целостную систему. Это потом ученые приняли схиму чистого абстрактного мышления, как в скиты ушли в глухие кабинеты, стали работать по строгому канону, не оставив места ни для какой живой силы. Между тем, чтобы вполне ощутить ее присутствие в природе, достаточно оказаться перед лицом величественного катаклизма — извержения вулкана, урагана или цунами, способного за несколько секунд, как пустую пачку сигарет, смять вполне надежные с виду строения.

Проявление живой силы наполняет свидетеля ее мощи восторгом и трепетом, и те недолгие минуты, которые он находился вблизи событий, запоминаются отчетливо, ясно и навсегда. Впрочем, самые сильные всплески энергии дают не природные катаклизмы, а социальные. Приближение перемен, необходимых, но частью гибельных, первыми чувствуют поэты. Не всегда понимая, куда их гонит время, они не сразу осмысливают происходящее. Поэт либо свободно скользит вдоль линий живой силы, чтобы в результате оказаться в нужное время на главной площади восставшего города у первой линии баррикад, либо, отстраняясь, выбирает место в бенуаре, становится зрителем высоких зрелищ, как Цицерон у Тютчева.
Отведя римскому философу, современнику заката кровавой звезды республиканского Рима место в зрительном зале, Тютчев обозначил свою собственную позицию. Он был свидетелем нескольких европейских революций, но как поэт воспринимал их вчуже, а как русский дипломат — враждебно, прямо противопоставляя Россию любой революции. Вот и его Цицерон, вопреки исторической правде, стал собеседником и сотрапезником всеблагих богов, а не активным участником гражданского противостояния в античном Риме, как это было на самом деле.
Чтобы не доверять историю своей борьбы другим, нужно рассказать ее самому. Писатель Жюль Валлес сражался на баррикадах всех восстаний, в которых смог участвовать за двадцать лет жизни в Париже. В 1871 м он был членом Парижской Коммуны и защищал одну из последних баррикад на улице Ребеваль в Бельвиле до конца, до того момента, когда был убит канонир их единственной пушки. «Пуля попала ему в лоб и пробила черный глаз между его синими». Литературный стиль Валлеса сочетал простоту и метафоричность. «Мой стиль — это мои убеждения» — высечено на его надгробии, на кладбище Пер-Лашез.
Свою главную книгу, трилогию «Жак Вентра», Валлес писал в эмиграции. Творчество и активная революционная борьба вообще плохо совмещаются. В перерывах между боями можно писать памфлеты, пылкие и полемические фб статусы, хоть прозаические, хоть рифмованные, а художественное творчество требует рефлексии, способности не просто видеть и знать, но также понимать и критически оценивать природу своего знания. Время противостояний, да и в целом время активных действий — плотное и густое, оно словно сворачивает реальность в тугой рулон, сохраняя возможность только для быстрых решений, потому что победы добивается тот, кто способен на простые и эффективные ходы. Но и дни победы — плохое время для творчества. Победители некритичны, их захлестывает эйфория. У них всегда полно дел: нужно обустраивать новый быт, делить трофеи, решать судьбы побежденных.
Лучшие строки о революционной борьбе написаны в черные дни кровавых разгромов, когда все проиграно, когда надежды уже нет и не видно ни единого просвета — ни сегодня, ни завтра, ни на годы вперед. Все жертвы кажутся бесполезными, все потери напрасными; победители торжествуют повсюду, вытаптывая или чудовищно искажая память о побежденных. Вот тогда на конспиративных квартирах и в эмиграции появляются самые сильные, самые яркие тексты, сочиняются песни, которые десятилетиями будет звучать на митингах и заседаниях революционных комитетов. Именно так, в парижском подполье, спустя месяц после поражения Коммуны, друг Валлеса, анархист Эжен Потье, написал «Интернационал». Победитель никогда не стал бы призывать заклейменных проклятьем к новому восстанию — это были слова проигравшего, но не побежденного.
Киевский Майдан 2014 года одновременно и похож на европейские городские восстания XIX–XX веков, и отличается от них. Самое заметное отличие в том, что Майдан пронизан мобильными интернет-технологиями и, как следствие, перенасыщен информацией. Газет никто не ждет, телевизионные выпуски новостей рассказывают о давно устаревшем. Актуальны только видеорепортажи онлайн: журналисты и обычные зеваки из разных точек транслируют происходящее. Плотность информационного потока невероятно высока, поэтому места для стихов в нем не найти. И все же внимание к поэтическим памфлетам на Майдане ничуть не меньше, чем, например, в дни французской Июльской революции 1830 года. Песни Беранже, по словам Ламартина, стали тогда патронами, которыми стрелял народ. На киевском Майдане в роли Беранже выступил поэт из Харькова Артем Полежака, его «Репортер», посвященный российским СМИ, набрал на YouTube без малого 100000 просмотров.
Революция для поэта — мощный источник живой силы, которую он аккумулирует, чтобы со временем перекачать в новые произведения. Принимая революцию как метод или отвергая ее, он неизбежно окажется среди восставших, и если не поднимется на баррикаду сам, то с неотрывным вниманием будет следить за теми, кто уже там. У поэта нет выбора, он должен быть среди людей, и Тютчев знал это лучше других. Иначе в стихотворении «Цицерон» не появилась бы знаменитая фраза, ставшая мемом за полтора века до появления интернет-коммуникаций: «Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Сегодня это тяжелое и очень специфическое счастье досталось не только поэтам, но всем нам, и многим оно уже кажется неподъемным.

 

Лев Рубинштейн: «В России граждан меньше, чем поэтов»

На апрельском «Книжном Арсенале» побывал поэт, эссеист, публицист, гражданский активист и просто хороший человек из Москвы Лев Рубинштейн. Во-первых, он представил свою новую книгу «Сонет 66». Во-вторых, рассказал журналу «ШО» о насущном и животрепещущем.

записал: Юрий Володарский

О некрасовской фразе «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».
Слова «обязан» я не люблю и стараюсь его не употреблять. Я бы переформулировал и спросил самого себя: что сейчас важнее, быть поэтом или гражданином? Как человек, привыкший всегда примыкать к меньшинству, считаю, что важно быть тем, кого меньше. Мне кажется, граждан сейчас меньше, чем поэтов. Поэтому сейчас важнее быть гражданином.

О личной ответственности.
В советские годы никакого гражданского ощущения не было в принципе. Я в той ситуации родился, вырос и привык от нее дистанцироваться ровно настолько, насколько получалось. От нынешней ситуации у меня дистанцироваться не получается. Потому что все это произошло при мне, и меня не оставляет ощущение, что и при моем попустительстве тоже. Может, это ощущение ложное, но оно есть. К нынешней ситуации я чувствую себя причастным. А к советской нет.

О переходе от художественных сочинений к публицистике.
Я стараюсь совмещать. Все мои публицистические тексты в какой-то мере являются художественными. Мне хочется думать, что это все-таки проза. На самом деле, я не забываю о литературных задачах, причем не из каких-то там высших соображений, а потому что иначе просто не умею. О конструкции фразы я все равно думаю больше, чем об общем пафосе текста.

О смене литературных приоритетов.
В советское время мы доводили реальность до абсурда. Сейчас, когда реальность стала превращаться в абсурд, появилась противоположная задача: всеми силами восстанавливать языковую, риторическую и дискурсивную норму. Все время напоминать, что в мире абсурда норма продолжает существовать. Она не слышна или едва слышна, но она есть.

О том, как промыть людям мозги в век интернета.
Черпать истину из телевизора можно только тогда, когда для этого есть внутренняя готовность. Уровень вранья там настолько очевиден, что, для того чтобы в это поверить, надо очень хотеть. У огромной части населения где-то там в глубине, в какой-то поджелудочной железе, медленно булькают имперские дрожжи. Время от времени они дают обильную пену.

О повторении большого террора.
Мне кажется, новый большой террор сейчас невозможен. Нынешнее состояние власти очень противно, но не маниакально. Все-таки эпоха Сталина и Гитлера была очень патетичной, трагедийной и требовала большого кровопускания, которое в результате и произошло. СССР по части террора был не одинок, было много всего другого — и гитлеровская Германия, и фашистская Италия, и Япония, к тому же на Западе случился страшный экономический кризис. Предпосылок для террора хватало, сейчас же такой необходимости нет. Российская власть исходит скорее из категории выгоды, чем из категории страсти, а большие терроры требуют именно страсти. Я не говорю, что этого вообще не может произойти, скажем, послезавтра, но на сегодняшний день такое маловероятно. Нынешняя истерика все-таки несколько искусственная.

О собственной безопасности.
Мне лично пока не угрожали, но я не исключаю, что вскорости это может случиться. Тренд и вектор понятны, они, по идее, в той или иной степени должны захватывать всех. Видимо, все-таки передо мной имеется какая-то очередь, я пока для них, мне кажется, не слишком интересен. В отличие от Андрея Макаревича я не собираю огромных залов, в отличие от Бориса Акунина не имею огромных тиражей. К нему, кстати, пока никто не лезет — для власти есть люди поинтересней. К тому же я не делаю слишком уж горячих заявлений — я все-таки считаю себя человеком сдержанным. Но все это до поры до времени.

О возможности эмиграции.
Такую ситуацию не хочется просчитывать. Я не геройствую и не являюсь сторонником жертвенности, но подобная ситуация может возникнуть только тогда, когда я почувствую реальную угрозу для юридической свободы или вообще для жизни. Конечно, этот момент можно пропустить — так уже было с евреями в нацистской Германии. И все же пока что мне хочется жить в России. Там тревожно, неприятно, но очень важно. И по-прежнему интересно.

О национальных особенностях современных революций.
Я не думаю, что Майдан — это сугубо украинское явление: можно вспомнить, например, Париж 1968 года. Конечно, там все происходило немного иначе: Париж это Париж, а Киев это Киев. Но в Париже тоже были баррикады, палатки, вывороченные булыжники, мощный взрыв лозунгового творчества. Что касается России, то страх перед Майданом как раз и есть причина всего того, что сейчас происходит. В киевском виде, я думаю, он в России действительно невозможен. Он там возможен в гораздо более худшем виде.

О целях и задачах.
В начале 1990 х годов в России произошла такая себе недореволюция. Она была мирной, интеллигентной и даже, казалось, принесла какие-то плоды. К сожалению, только казалось: кого-то не люстрировали, кого-то простили, кто-то потом выполз. Поэтому я очень желаю Киеву и Украине довести свою революцию до конца. Возможно, до конца не получится, но нужно хотя бы, как говорил Горбачев, как следует ее углУбить. Естественно, при помощи законных цивилизованных процедур. Как минимум, люстрации. Всех наших телевизионных и политических гадов всерьез может напугать только это.

О прогулке по Киеву.
Майдан произвел на меня сильное впечатление. Если вынести за скобки все, что я о нем знаю, то центр города воспринимается как мощная и талантливая инсталляция. Но поскольку мне известно, чем эта инсталляция оплачена, возникают несколько другие ощущения. Можно сказать, что это очень сильный, эмоциональный и важный памятник. Я бы даже хотел, чтобы он каким-то образом в том или ином виде сохранился, чтобы его до конца не разбирали.

О смысле слова.
Майдан уже стал новым словом с новым значением. Это как в Париже есть площадь Бастилии, а самой Бастилии нет, но слово «Бастилия» всем известно, и все знают, что там произошло. Мне кажется, Майдан должен быть постоянным напоминанием для тех, кто захочет вернуть страну в прежнее бандитское русло. Напоминанием о том, что не должно повториться.

 

 

Поети та війна

Шарль Пеґі, лідер думок французької молоді початку ХХ століття, поет та філософ, безкомпромісний у текстах та у житті, сприйняв початок Першої світової як свою персональну історію. Як щось, що має змінити його власне життя, тут і тепер.

текст: Володимир Єрмоленко. ілюстрація: Макс Богдановський

1 серпня 1914 року, коли Франція оголошує мобілізацію, він вирішує йти на фронт. Йому сорок один рік, він лейтенант запасу, випускник Еколь Нормаль, колись соціаліст, зараз католик, але завжди — воїн. Свої ідеї він захищає, як найближчих у світі істот. Як своїх чотирьох дітей. За плечима — впливовий журнал «Двотижневі зошити», дружба з Анрі Берґсоном, проща до Шартра, епохальний твір «Наша юність» та поема про Жанну д’Арк.
Два дні, що залишилися перед тим, як він має опинитися в своїй частині, він зустрічається зі своїми друзями. Теперішніми чи колишніми. Справжніми чи несправжніми. Заходить до Берґсона, чиїм учнем він був, від якого згодом відійшов, на захист якого він раптом став, коли Рим — рідна тепер Шарлю Пеґі Католицька церква — оголосила Берґсона поза законом. Стати на захист колишнього друга, заради дружби, проти сили, з якою ти почав ідентифікуватися, частиною якої ти став себе вважати — чи кожен на це здатен?
«Ви повернетеся і я Вас побачу вже у Франції переможній, молодшій та відродженій», — пише колишній вчитель своєму колишньому учневі. Якщо Пеґі помре, Берґсон обіцяє йому піклуватися про його дружину та його дітей. Чотирьох його дітей.

За місяць (всього лише за місяць!), 5 вересня, Пеґі бере участь у бою біля містечка Вільруа. Більшість солдатів походить з цього регіону: східна частина Іль де-Франс, сорок кілометрів від Парижа. Вони захищають свої селища. Вони тут народилися, вони тут готові померти.
Коли гине командир частини, Пеґі бере командування на себе. Він стоїть на повен зріст і веде своїх побратимів у бій.
Все закінчується після п’ятої вечора. Куля в голову і, схоже, миттєва смерть. Його знайдуть наступного дня, на животі, з обличчям, яке очевидець назве «нескінченно спокійним». Минуло лише тридцять днів війни.
***
Вільфред Оуен, юний англійський поет, матиме іншу історію.
Він пройде війну від початку до кінця. Воюватиме у Пікардії, серед цих болотяних земель, які взимку та восени, під проливними дощами, перетворюються на широке безкрає брудне пекло. Франція для англійців була колись синонімом м’якого раю; зараз це — синонім жаху та потойбічного світу. Нема нічого страшнішого для британського солдата, ніж «Франція». Ніж la douce France.
Оуен бачитиме всю буденність Першої світової. Тишу вдень, завмерлість «нічийної території», на яку ніхто не ризикує вийти — і страх уночі, взаємні атаки під прикриттям темряви, постріли, вибухи, поранені, померлі. Бачитиме психологічний крах людей, які стикаються зі смертю щодня. Сам стане жертвою неврозу, буде змушений лікуватися в клініці Крейґлокгарт, у доктора Ріверса, послідовника і суперника Фройда.
Спочатку він вважатиме, що війна — це надто брудно для поезії. Надто непоетично. Надто жахливо. Це ставлення змінить Зиґфрид Сассун, інший британський поет війни, — спочатку відважний герой, «скажений Джек», а потім — бунтар, який підніметься проти тієї військово політичної ієрархії, яка посилала солдатів на смерть.
Сассун навчить Оуена дивитися на війну по новому. Не як на те, що перешкоджає звичним візерункам фантазії, не як на тимчасове пекло — а як на прірву реальності, безодню, в яку тільки поет і може по справжньому зазирнути. Згодом Оуен напише один із найсильніших англійських віршів про Першу світову: «Притчу про старого чоловіка й молодого». Історію про Авраама, який побачив ягня в кущах, але не захотів вважати це небесною звісткою — і приніс свого сина в жертву. Історія, що закінчується двома неймовірними рядками:
But the old man would not so, but slew his son,
And half the seed of Europe, one by one.

Старий не почув голосу Господа, не почув натяку, не почув знаку — але послав на смерть свого сина і «половину плоду Європи», одного за одним.
Сам Вільфред Оуен став частиною цього «плоду Європи», став тією жертвою, на яку йшли ці молоді й не дуже молоді люди, чесні та відверті, поети та робітники.
Він загине 4 листопада 1918 го. За тиждень до кінця війни. Йому буде двадцять п’ять років. Звістку про його смерть батьки отримають в той самий день, коли буде оголошено про остаточне перемир’я.
***
Шарль Пеґі належав до того покоління європейської молоді, яке втомилося від миру. Коли Анрі Массіс і Ґабріель Тард, під колективним псевдо «Аґатон», опублікували перед війною книжку «Молоді люди сьогодні», вони це покоління добре описали.
Вони описали людей, які втомилися від спокою. Яким набридла пасивність «прекрасної епохи», які хотіли діяти, хотіли гостроти життя, хотіли ризику, хотіли небезпеки. Вони також хотіли служіння, забуття себе, самопожертви та навіть героїчної смерті. Це покоління з готовністю йшло на війну 1914 го. Воно вважало, що зустрітися зі справжнім життям, життям в його найвищій точці, можна тільки дивлячись в очі загибелі.
Вільфред Оуен зміг побачити те, через що цьому поколінню довелося пройти. Люди, які прагнули бути героями, прагнули відчути життя в точці найвищої вітальності і найвищого ризику, раптом стали скаліченими жертвами. Що йдуть на вівтар проти своєї волі, «один за одним».
Оуен був одним із тих, хто ясно побачив різницю між жертвою вільною і жертвою вимушеною. Між тим, коли жертвуєш собою, і тим, коли жертвують тобою. У дні перед війною, у дні добровільної мобілізації здавалося, що життя піднімається до точки найвищого ризику, до точки самостійної самопожертви; але в дні розчарування ти розумієш, що жертвують тобою, що тебе ввели в оману, що тобою скористалися.
В цьому гірка правда війни. Вона героїчна тільки в нашій уяві. В реальності ж вона буденна і абсурдна. Реальність, де гинуть найкращі через паскудство найгірших. На початку чи в кінці. Перед тобою чи за тобою.
Війна — це найбільший у світі нонсенс, якому люди інколи хибно надають найбільшого в світі сенсу.

читать далее

рейтинг:
5
Средняя: 5 (3 голосов)
(3)
Количество просмотров: 15820 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode