шо нового

Чуйство юмора
17:07/02.11.2011

 

Проданный смех

 

Недавно в случайно попавшем мне в руки российском массовом журнале-ветеране я обнаружил печальную во всех смыслах заметку, вероятно, самого знаменитого одесско-советского сатирика М. М. Жванецкого о кризисе его профессии. Михаил Михайлович, кругленький человечек с умными глазами, в незапамятные времена своей бешеной популярности обычно выступал на эстраде, доставая из потрепанного конторского портфеля листы, исписанные крупным почерком. Затем этот легендарный портфель у него сперли. Причем не в родной Одессе, а в Подмосковье, прямо на пороге загородной усадьбы и, что характерно, вместе с только что приобретенным, ясное дело, непосильным трудом, шикарным внедорожником.

 

В общем, история эта совершенно невеселая, поскольку язвительный интеллектуал в тот вечер вроде бы крепко схлопотал по кумполу, спровоцировав потоки горючих слез и возмущенных восклицаний всей тогдашней либеральной прессы. Эта пресса, к слову, как правило, категорически не склонная к юмору, вместе с винтажным портфелем М. М. оплакивала судьбу русской интеллигенции, которую, невзирая на ее хитрый и лукавый разум и заслуги перед Отечеством, бандиты могут избить и унизить, как, понимаешь, какого-нибудь никчемного офисного служащего, беззаботного студента или сельского механизатора. Но не об интеллигенции, естественно, речь, и даже не о свободомыслии, которое шутя конвертируется в роскошные дачи и внедорожники, а о нынешних ламентациях некогда народного кумира. Он как-то скорбно и скучно констатирует, что, дескать, современный юмор похоронил разум. Да и вообще борьба со смыслами окончилась.
Что замечательно, конкретно ни к кому г-н Жванецкий претензий не предъявляет. То есть ведет себя осмотрительно и благородно, не нападая злобно на забетонировавшие телеэфиры и эстрадные площадки «Квартал 95», «Камеди-клаб» и прочих разномастных зубоскалов, испеченных в телевизионно-эстрадном же Клубе веселых и находчивых. Публику ехидный толстячок тоже благоразумно не цепляет. В конце концов, кризис кризисом, а кушать все равно хочется, и не пошлые пенсионерские каши, а пищу, достойную обладателя загородных поместий и престижных автомобилей. А уж как ругать власть, не причиняя ей особого вреда и не вызывая ее смертельную ярость, — на этом современные сатирики, ценящие хорошо прожаренные стейки и устрицы под шампанское, как говорится, зубы съели.
Между прочим, аксакал советской эстрады и сам признается, что «политика, как оказалось, самое простое». Дескать, сами этих чмо избираем, чего же их еще и ругать. Позиция, согласитесь, достойная истинного интеллектуала, родившего превосходную в своем конформистском изяществе формулу: «Смысл бесплатен, на нем не заработаешь». И присовокупившего к ней еще один блестящий вывод: «Сегодня платят люди. Они сегодня покупают отдых в концертном зале».
Загвоздка, однако, не в том, что покупной юмор отличается от бескорыстного. Иногда и не отличается. Те же неистребимые в своей тяге к похабщине телеюмористы и авторы бесконечных ситкомов, где специальными звуковыми сигналами (дружным идиотическим хохотом) обозначаются зоны, когда публика обязана смеяться, с успехом эксплуатируют фольклор и стригут купоны зрительского обожания, инсценируя бородатые анекдоты. Да, шутки эти частенько направлены ниже пояса, метят, так сказать, в анально-генитальную область, но тут, пожалуй, мы имеем дело не только с циничным расчетом, но и с мировоззренческой проницательностью записных шутников. Ведь, положа руку на сердце, для чего появляется на свет типичный, пардон, член потребительского общества, как не для того, чтобы пожрать, потрахаться и вволю порезвиться, отреагировав, естественно, на характерный юмор услужливых юмористов.
Я, поверьте, не брюзжу и не принимаю позу чистоплюя. В юности мы с театральными приятелями под портвейн тоже разыгрывали в лицах гусарские анекдоты, ухахатываясь до слез. Кстати, совершенно не претендуя на гонорары и не мечтая о публичности, а исключительно ради забавы и бескорыстного удовольствия. Не знаю, насколько все это было находчиво, но весело всем было точно. К чему я веду? Да к тому, что раньше мы шутили, импровизировали, мистифицировали приятелей, травили анекдоты для того, чтобы чувствовать себя свободными людьми. Это, упаси Боже, не было диссидентством. Просто юмор спасал нас от окружающей тупости, ординарности, казенщины и духоты. От регламента, прописей, неукоснительных графиков и непреложных правил. Он позволял нам дистанцироваться от кабалы общества, которое извечно, не обольщайтесь, сегодня, как и прежде, стремится превратить нас в покорных марионеток.
На самом деле, именно здесь и собака зарыта. Пока мы шутим сами, беспечно и безвозмездно, мы себя очеловечиваем; насмешничая над глупостью мира, становимся зорче и вырабатываем гордую осанку. Когда смешат нас, то представляют нас олухами. Такими мы удобнее обществу. Потому-то ставший притчей во языцех, но все равно утомительно бодрый Евгений Петросян отлично заменяет собой идеологический отдел ЦК КПСС, имевший единственную цель — вправлять мозги тем, у кого они самостоятельно, а не под репродуктор работают. Чтобы не было обидно Петросяну, замечу, что абсолютно те же цели выполняет на Западе, к примеру, примеряющий личины то казахского журналиста Бората, то австрийского гомосексуалиста Бруно британский комик Саша Барон Коэн. Его протест против политкорректности замечательно капитализирован и принят к сведению. Этот механизм метко описал в своем романе «Возможность острова» печальный французский мизантроп Мишель Уэльбек. Его герой, удачно подвизавшийся на поприще политической клоунады, приходит в итоге к выводу, что юморист хотя и похож на мятежника, для власти совершенно не опасен и даже выгоден. Ведь «в результате его действий мир не изменяется, а становится чуть более приемлемым, ибо насилие, необходимое для всякого революционного действия, трансформируется в смех; заодно это приносит еще и немалые бабки».
Боюсь, что даже М. М. Жванецкий с этим согласится.

Текст: Сергей Васильев

 

 

Нечеловеческий хохот

 

Если какой-то умник начнет убеждать вас, что смех — это то, что отличает нас от животных, можете смело отвечать ему: «Поздравляю вас, гражданин, соврамши!»

 

Ржать можно не только громко, как конь, но и бесшумно, как крыса, или утробно, как обезьяна. Концепции философствующих мудраков, зарезервировавших право на смех исключительно за большим братом, сумевшим нагнуть всех братьев меньших, рассыпаются, как карточный домик, при столкновении с неумолимыми научными фактами. Если вы посещали когда-нибудь зоопарк и останавливались перед обезьяньими вольерами, то наверняка слышали частое утробное дыхание, характерное для приматов. В этот самый момент пожизненно заключенные на потеху царю природы животные сами потешались над пришедшим в темницу созерцать своих узников царем, то есть над вами.
К счастью для шимпанзе, горилл и орангутангов, их смех не очень похож на человеческий, потому что многие люди просто звереют, когда над ними смеются. Видимо, потому, что сами обладают гораздо меньшим запасом чувства юмора, чем их братья меньшие.
Ученые, исследовавшие социальное поведение обезьян, в один голос утверждают, что у людей намного больше общего с ними, чем кажется на первый взгляд. «Истоки человеческого смеха уходят в биологию очень далеко: смех присущ всем культурам, смеяться способны даже слепые и глухие младенцы; более того, смех, скорее всего, существовал на Земле до появления человека», — утверждает приматолог Марина Дэвилла-Росс из университета Портсмута. Согласно многочисленным наблюдениям за обезьянками, как в неволе, так и в природе они смеются, играясь, гоняясь друг за другом или щекоча своим собратьям живот и подмышки, которые и у людей являются зонами, чувствительными к щекотке.
И хотя обезьяны смеются не так зычно, как люди, сравнительный анализ ритма дыхания человека и шимпанзе, горилл и орангутангов во время смеха показал столь близкое сходство, что это вполне может свидетельствовать: хохот раздавался на Земле до появления на ней человека.
Хохочущая крыса — это тоже не бред. Правда, если вы забавляетесь со своей домашней крысой, вы вряд ли услышите, как она смеется, потому что хохочут крысы беззвучно, вернее, человеческое ухо без специальной аппаратуры неспособно услышать ультразвуковой крысиный смех. Крысы смеются, когда с ними играют, когда они ухаживают друг за другом или же когда их щекочут. Ученые, подсадившие подопытных крыс на морфий, выявили также, что зверьки искренне радуются очередной дозе. Было также установлено, что хохотливые крысы предпочитают компанию себе подобных, с которыми охотно играют, проводя при этом гораздо больше времени в играх, нежели их угрюмые собратья.
Ученые Джефф Бургдорф и Яаак Панксепп даже установили, что с возрастом крысы, почти как люди, проявляют тенденцию утрачивать способность смеяться и перестают реагировать даже на щекотку.
В отличие от хозяев крыс, владельцы собак вполне способны услышать собачий смех. Если его записать и проигрывать, например, в собачьем приюте, он начинает творить чудеса. Собаки перестают рычать и выть, начинают вилять хвостом и играть друг с другом или с человеком.
И это только известные науке данные. Ученым до сих пор не удалось приблизиться к расшифровке языка дельфинов, по сравнению с которым человеческий язык медлителен, как зажеванная в магнитофоне пленка. Вместе с тем уже давно известна способность веселых улыбчивых дельфинов излечивать от депрессии смурящих гомо сапиенсов. Впрочем, это вовсе не мешает человеку не только дружить с ними, но и использовать дельфинов на бутерброды. И вполне возможно, что весь мир смеется вместе с человеком, несмотря на то, что сам человек своей деятельностью в основном пытается заставить всю планету плакать.

Текст: Павел Лжецкий

 

Дуже «смішне» кіно

 

Жарт — це пропускний квиток в певну аудиторію, пароль на вході до закритого від поглядів «чужих» приміщення, такий собі знак на чолі, за яким розпізнають «свого». Але так само це й прояв прихованого, архетипічного, не природного, а набутого, що сидить в печінках, вже закодовано в генах.

 

Аби увійти в табір до старшого покоління, твореного радянськими фільмами, достатньо промовити як гасло серію звуків: «Бамбарбія! Кіргуду! Шутка», — і ти вже будеш сприйматися як «свій», тобто «їхній». Хоча практично ніхто із західної аудиторії такого гасла не вимовить, і справа навіть не у фонетиці чи морфології, а у специфіці жартів. Ні фільми Гайдая, ні фільми Рязанова не є смішними в Європі, як це продемонстрував показ радянської гумористичної класики у Франції кілька років тому. Так само не викликають сміх європейські фільмі в Китаї чи взагалі в Азії. Зрозуміло, специфіка полягає у культурному і соціальному підґрунті — в історії, вихованні, оточенні, фільмах, що йдуть «по ящику», музиці, яку слухають друзі, книжках, які читаєш перед сном, чи про які ніколи не чув, у вірі та національній ідентичності, яку привили батьки чи яку батьки-друзі-вчителі примусили ненавидіти. Навіть політика стає у довгу чергу до голови громадянина, бо за цю голову борються різними способами і з однією ціллю — маніпулювати. Зокрема й кіно, як конкретний вид репрезентації певних політичних та ідеологічних структур, партій — влади. В Азії не те щоб взагалі не розуміють американських чи європейських жартів — їх розуміють як шматок лайна, який підсовують для їжі. Саме так — як образу, наругу, як напад на власну культуру, спосіб життя і світосприйняття. Наприклад, 21 фільм був заборонений у Бірмі з початку 2000 х, і, по-перше, всі вони — американські, а по-друге, 8 з них є комедіями, інші — або фільмами жахів, або фільмами із зображенням сексуальних сцен чи розпивання спиртних напоїв. Приблизно така ж ситуація в Малайзії, Сінгапурі й Таїланді. І це не дивно — американські чи європейські жарти дуже сильно пов’язані із сексом як основою існування і світобачення сучасної європейської цивілізації, а в Азії секс досі є табуйованим. Через секс контролювати людину досить просто, бо сексуальні теми — розмови чи зображення, впливають на нас в обхід нашого мозку, впливають безумовно точно. Саме тому — через свою впливовість — секс є всюди в Європі та Сполучених Штатах. За винятком сімейних комедій на кшталт «Пінгвінів містера Поппера» в усіх інших голлівудських фільмах для «ги-ги» — тема сексу одна з головних. Вона збуджує і веселить. Вона піднімає тонус і настроює нас на певний лад думок, бажань і вчинків. Парадоксальність цього вже не розглядається: нібито ж сміх є ворогом сексу? нібито він вбиває сексуальний потяг? — тільки спробуй кинути якийсь дотеп в ліжку з жінкою / чоловіком, — все впаде, і на тебе як мінімум образяться, якщо не дадуть ляпаса. Але в кіно ці дві протилежності досить непогано уживаються. Англійське кіно менше використовує секс для жартів, особливо якщо говорити, наприклад, про фільми Майкла Лі, чия остання комедійна драма (чи драматична комедія) «Інший рік», описуючи сімейні стосунки, про секс — ні півслова. Бо існують жарти і без сексуальної теми. Це, звісно, буває рідко. Коли хочуть серйозності. Коли наштовхують на серйозні висновки. А серйозність не часто береться до уваги кінотворцями, що прагнуть заробити гроші. Серйозність не веселить. Легкість кіно — ось що приваблює сучасну більшість; відпочинок від напруженого робочого дня, розслабленість, чи, може, й драйв, але для продовження відпочинку, активного нічного відпочинку. В «Жахливих босах» героїня Дженніфер Аністон стоматологічною бризкалкою для полоскання рота бризкає на пах своєму колезі — й весь зал падає від реготу. Герой «Похмілля у Вегасі 2», коли протверезів, у всіх подробицях дізнався, що його вночі трахнув трансвестит — і всі в залі, трохи зморщуючи писок, реготали як коні. В епохальній, знаковій для кінця 90 х комедії братів Фарреллі «Дещо про Мері» у волосся героїні потрапляє сперма героя, який тільки-но мастурбував, і від її ніби гелем закріпленої «зачіски» глядачі «угорають» і досі.
«Туалетний гумор» (Toilet humour, scatological humour), або «гумор нижче пояса», як у нас кажуть, «нижче плінтуса», започаткований в 90 х саме в американському кіно (режисерами братами Фарреллі і Вайцами, Кевіном Смітом і Томом Шедьяком) і вдало перейнятий кіно і телебаченням російським («Очень страшное кино», «Наша Russia», Comedy Club), став «хітом», досить вживаним у субкультурах кінця XX і початку XXI сторіччя. Фільми, анекдоти, скетчі та гумористичні шоу — неозорий простір для все прогресуючої навали цього специфічного виду гумору. Легкість розуміння фізіологічних жартів направлена на простий народ, а позаяк простого народу більше, він стає головною цільовою аудиторію ділків, що масу сприймають за конкретний образ грошей. А у свою чергу гроші як абстракція репрезентують модель, ідею, спрямованість суспільства. Тобто формула така: «простий, невибагливий гумор про прості, всім зрозумілі речі» — «маса народу» — «гроші», які знов укладаються в «простий, невибагливий гумор про прості, всім зрозумілі речі». Формула отримання грошей, коли вони переросли з абстракції в конкретний образ щастя. Це — сучасність, і жарт у цій сучасності й у формулі отримання грошей — ключовий момент.

Текст: Оноф

 

Ужасно/смешно

Кто сказал, что смерть — это страшно? Я считаю, что смерть вовсе не ужасна и не страшна. Если подразумевать под смертью прекращение жизнедеятельности существа, то все равно нет никаких поводов для так называемой скорби. Ведь жизнь ничем не лучше и не хуже смерти. Скорбь — проявление привязанности и видимых предпочтений. Сродни чувству потери любимой игрушки. Игрушками люди и становятся для своих родных на протяжении жизни. Многие люди не принадлежат сами себе в «своей» жизни.

«Смерть улыбается нам всем, единственное, что мы можем сделать — улыбнуться в ответ!» — слова Марка Аврелия бьют в самое яблочко. Смерть всегда изображалась дряхлой старухой… но зато как она улыбается! Ее улыбка — реальнее, чем что бы то ни было. Реальнее, чем само бытие. Реальнее, чем сам человек.
Нужно заметить, что смех не только проявление веселости… Смех также способен и пугать. Дьявола, так же как и смерть, изображали смеющимся. Конечно, не всегда, но вообще дьявол — тот еще шутник. Его звание «обезьяна бога» должно было создать образ убогого существа-подражателя, но, как бы там ни было, у книжного дьявола всегда —
прекрасное чувство юмора в отличие от книжного всемогущего бога, обитающего где-то далеко во Вселенной. Вместе с тем, в улыбке, с которой изображают дьявола, заключено нечто гораздо более зловещее. Это самое «зловещее» и даже скорее потустороннее… это не смех в обывательском понимании. Это жестокость. Та самая экзистенциальная жестокость и сакральная ярость, которые напрямую связаны с экстазом.
Образ дьявола — это образ самого человека. Человек — это и есть дьявол. Весь автопортрет человечества прекрасно воплотился в его фигуре. Некоторые скажут, что только худшие черты. Но это ужасно субъективно. Все вытесненные на периферию запретные подсознательные человеческие комплексы и табу стали воплощением существа, которое человек сам создал по своему образу и подобию. И дьявол стал богом подземного царства, или ада. Естественно, его фигура связана со смертью. Фигуры дьявола и смерти образуют пару. А так как дьявол списан с самого человека, то мы имеем подтверждение тезиса Жоржа Батая, что мысль о смерти делает человека человеком.
Пожалуй, самый популярный «шутник» современной поп мифологии — Джокер, со своим девизом «Чего ты такой серьезный?» и неизменной улыбкой от уха до уха — очень походит для современного воплощения архетипа дьявола с отличным черным чувством юмора. Хоть Голливуд в основном и производит мусор (или деньги, это с какой стороны посмотреть), но иногда попадаются хорошие идеи. Так вот, Джокер ради хорошей шутки готов уничтожить весь мир. Всю Вселенную. Он жесток, он безумец. И вместе с тем, он единственный, кто всегда идет до конца и даже дальше: «Я просто делаю, и все». У него нет ни цели, ни планов. Он элемент хаоса, он непредсказуем. Он в некоем роде дионисиец, влекомый идеей разрушения, трансгрессии, ведущей к оргазму большого взрыва, знаменующего конец очередного цикла Вселенной. Все закончится так же, как и началось. Нет ни жизни, ни смерти. Они — одно.
«Смерть кажется мне самым смешным делом на свете» — слова Батая, изучавшего природу смеха. Через который, в сочетании с трансгрессией, можно прийти в результате к познанию собственной смерти. Переходу от «бытия-к-смерти» к «бытию-в-смерти». То есть сознательно умереть при жизни. Это та самая идея, которую практиковали и буддисты, и средневековые алхимики.
Ужас и смех всегда были двумя сторонами одной медали, хотя на первый взгляд кажется, что все наоборот. Улыбка и смех, искажающие судорогой лицо, а также ужас, проявляются практически одинаково. Задействованы одни и те же мышцы. Греческие маски расскажут все. Посмотрите на них — и все станет ясно. Только хорошо посмотрите.
Обыватель считает, что смех возможен только тогда, когда человек испытывает радость. Немногие способны согласиться с тем, что смех, как и ужас, не привязаны к чувствам, которые подчинены слепому диктату разума и поведенческих рефлексов.
Всем известно, что есть титульная (другими словами — имидж) личность и скрытая или подавленная личность (каковы мы на самом деле). К чему это я? А к тому, что смех приходит не всегда в моменты, когда смешно. По себе знаю, что он возникает как бы сам по себе. Исходит извне. Оттуда, откуда его меньше всего ожидаешь (от скрытой личности). Он возникает даже в моменты боли и траура. В западной цивилизации считается, что человек, смеющийся в моменты горя и боли, — больной идиот, не уважающий окружающих (и их чувств), которые действуют как роботы, смеются и плачут по команде. Но все это — их сознательное прикрытие, и называется оно приличием, но не искренностью. Ибо смех и ужас имеют единую дионисийскую природу экстаза.
Сегодня череп как неизменный символ смерти является чуть ли не самым распространенным символом в мире. И тот самый череп Хёрста, инкрустированный бриллиантами, стал самым верным знаком нынешнего времени — роскошь и богатство поверх разложения. А смерть, которая всегда шла с человеком рука об руку и изображалась в темных тонах, сейчас подается в самых ярких цветах. Смерть вытесняется сама собой. Это настоящее «бытие-в-смерти». Только наоборот. Профаническое «бытие-в-смерти». Череп Хёрста (со всеми спорами вокруг него о том, может ли он быть предметом искусства или нет) — артефакт, свидетельствующий (хотя, конечно, все зависит от точки зрения), что бытие нынешнего человечества сведено к механическому порядку вещей. К поверхностному пониманию происходящего. К тотальному показному нигилизму (означающему попытку скрыть свои подсознательные страхи путем их отрицания), и кроме этого так называемого нигилизма человек не имеет ничего. Ни о каком самопознании не может быть и речи. Потому и человека как такового нет. Да и нужен ли он вообще? А если и смерти нет, то человек ничем не отличается от живого трупа, единственное желание которого поддержать состояние «жизни» всеми возможными способами. Бриллианты поверх костей.
Но даже при этом подлинная смерть — живее всех живых. Смерть — это единственное, что существует в современном мире. Чего нельзя утверждать о самом человеке как идеологической модели.
Искренность улыбки черепа имеет много общего с умиротворенностью улыбки Будды, который понял, что все тщетно и бытие иллюзорно. И так, как в буддизме метафорой сна является жизнь, в христианстве — смерть. Но, как бы там ни было, и смерть и жизнь одинаково иллюзорны. Они — одно… Познавший смерть — познал и жизнь.
Человеческая улыбка — маска, которая надевается и снимается при необходимости. Так же как и маска печали и траура. Мышцы лица, переплетенные друг с другом, ничем не лучше и не хуже масок, под которыми находится пустота.
Поэтому одновременно разница и сходство между улыбкой черепа и улыбкой человека заключается в том, что только одна из них улыбка, а другая — маска. Надеваемая поверх другой. Но маски — лишь лики иллюзии, которые появляются и сразу же пропадают.
Человек создает иллюзию существования, чтобы забыть о страхе: что он на самом деле мертв. Но смерть улыбается, и она есть. В то время как человек смеется, но его нет…
И если мысль о смерти не делает человека человеком, как писал Батай, — то к дьяволу человека и человеческое. Слишком человеческое. И это самая клевая убийственная шутка, которая только может быть.
читать далее

Текст: Николай Загорский
Иллюстрация Грыци Ерде

рейтинг:
5
Средняя: 5 (5 votes)
(5)
Количество просмотров: 46972 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Женя Гудзенко
  • e-mail: gudzenkozh@gmail.com

О клоунах и мимах
Интересная штука – юмор. Давно мы, человеки, смеёмся. Давно кто-то нас смешит. Да не просто смешит, а делает это профессионально. Смешить людей – раньше это не было ремеслом, это было делом жизни. Быть клоуном раньше было призванием, судьбой (в качестве примера, взгляните на главных героев фильма «Печальная баллада для трубы» Алекса де ла Иглесиа).
Но всё же хочется обратить внимание на современную культуру смеха и форму смешного. Форму, в которую одет современный смешной человек.
Многие знают, что существует традиционное выступление цирковых клоунов в паре: рыжий и белый, белый и рыжий. Сегодня, ясное дело, в цирке вы таких не увидите, но не зря сам Феллини об этой парочке целый документальный фильм снял. Вызывает она уважение. Рыжий и белый, весёлый и грустный, насмешник и униженный, палач и жертва, садист и мазохист, в конце концов. А человек смеётся, видя такую, вполне гармоничную, (у Фрейда спросите) картину.
А что мы видим сегодня? Белых почти не осталось. Ну, уж очень тяжёлая, скверная, неблагодарная это работа – быть белым клоуном. Не модно сейчас быть мазохистом – не престижно. Так как же быть? Ведь теряется гармония, ведь без белого и рыжий - не рыжий! В результате, роль белого клоуна берёт на себя случайная жертва современного комика. Взгляните: последние представители этого ремесла выбирают в качестве объекта юмористической критики всё, что угодно, и всех, кого угодно. Это звёзды шоубизнеса, политики и прочие публичные люди, их твиттеры и странички «Вконтакте», фильмы, компьютерные игры и музыка плохого качества, фрики, запечатлённые на видео… В конце концов, это обычные люди, случайно встреченные троллем на улице.
«Белый и рыжий» будут всегда, хотя это уже и не призвание, и не судьба вовсе.
Поэтому и смех «зрителей» изменился, опростоволосился что ли. Искренний, «качественный» смех теперь и не услышишь. Громко нынче не смеются, а «ржут». А люди умные, понимающие хихикают в ладошку, потому что вроде и смешно, но всё-таки гадость какая-то, ей богу. Да ещё и мэм, до дыр затёртый.
Кстати, если говорить о мэмах (или, всё же исполняя просьбу автора термина, стоит сказать корректно - «мим»), то тут тоже интересно получается. Свойственно всё же нам, людям, засовывать себя в словесные рамки, лингвистические решётки. Нужно нам всё время что-нибудь такое, что можно было бы растащить на цитаты. Необходимы нам словечки, словосочетаньица, фразочки, которые у нас всегда будут про запас. Которые мы скажем, и наверняка на лицах собеседника появится улыбка и одобрительное покачивание головой. Ну, если собеседник в теме, конечно.
Уж больно нам, людям, нужно мыслить афоризмами, причём не кого-то там выдающегося, а, желательно, своими собственными. И чтоб вмещали не больше 140 символов.
Нет, были и, может, есть такие люди, которые занимались(-ются) этим делом качественно и так, чтоб на века (одна шайка «Козьма Прутков» чего только стоит). Но вирус мэмомании распространяется быстро и косит население беспощадно.
Вобщем, вывод таков: хольте и лелейте своё чувство юмора, не позволяйте смешить вас кому ни попадя. Смех – он драгоценен.
Искренний смех умного человека – на вес золота.

опубликовано: 02:13/08.11.2011
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode