шо нового

Человек превратился в менеджера
14:53/01.12.2008

Писатель Владимир Козлов рассказывает о быдло­оккупации, гопниках с мобилками и субкультурах без протеста.

ШО Можно ли полагать гопников вымирающими призраками 90 х, или же они бессмертные элементы наших городов?
— Ничего не меняется. Гопники по-прежнему живы. У них появились мобильные телефоны, но мозги остались прежними. Столицы и центры преображаются, но глянь на современные спальные районы — это же готовые декорации для фильмов о 80—90 х. То есть мир гопников сохраняется. Распад Союза в этом смысле ничего не изменил.

ШО Распад Союза — это вообще условность. Пропало государство, но носители его бациллы — повсюду. Красная история продолжается в людях.
— К сожалению, это так. Даже те, кому сейчас 20, невольно существуют по понятиям Совка. Раньше была школа. Именно там тебе говорили, какие писатели плохие, а какие — хорошие, какое кино смотреть, а какое — нет. Теперь же место советской школы занял телевизор, который рекомендует тебе сходить на фильм «Адмирал». Менталитет не изменился, изменились инструменты воздействия. Они стали более совершенными.

ШО Несмотря на то, что гопники являются вторсырьем, они, как и любая другая социальная группа, оказывают влияние на окружающую действительность. Быть может, даже продуцируют некую особую культуру, как считаешь?
— Да нет, ничего хорошего гопники создать не в состоянии. Их-то и субкультурой считать нельзя. У них отсутствует философия группы, если, конечно, не считать философией их вечное желание выпить и поебаться или же все эти так называемые понятия, которые никто никогда не соблюдал.

ШО Но нельзя сказать, что гопничество — это нечто совсем уж локальное, существующее лишь в реальности спальных районов. Сама модель поведения гопника вышла за пределы района и характерна для многих, порой достаточно обеспеченных и, что называется, успешных слоев населения.
— Ты путаешь гопничество с быдлячеством. Быдло — более широкое понятие. Это особый тип человека, сформировавшийся на закате Совка. Малообразованные, ничем не интересующиеся широкие массы — не гопники, но простое быдло. Гопников, конечно, тоже можно отнести к быдлу, но такого быдла меньше. Оно более дикое, более агрессивное. Те респектабельные люди, о которых ты говоришь, — они могли никогда не быть гопниками, могли расти в нормальных районах, ни на кого не нападать, но корень их менталитета все равно быдлячий. Поэтому сколько бы красивых машин, пиджаков и званий у них не появлялось, они все равно останутся быдлом. Эти люди могут ездить на Bentley, но они не могут перестать гадить в собственных подъездах.

ШО Мог бы ты спрогнозировать поведение гопников в момент войны?
— 30 % будут защищать город, остальные 70 % или примкнут к противнику, или начнут прорываться в центральные районы. Нужно понимать, что в среде гопников существует такая форма социализации как подлость. То есть, совершив подлость, ты можешь хорошо заявить о себе в той реальности, которая тебя окружает. Поэтому от гопников в первую очередь следует ожидать подлых поступков.

ШО Ты веришь в опасность генетической оккупации? Быдло размножается активнее интеллектуалов. Быть может, в грядущие столетия вот эта быдлячая и, в частности, гопническая кровь станет доминирующей кровью в наших обществах?
— Я не думаю, что люди образованные и думающие окончательно вымрут. Их всегда было и будет мало. Но ты прав, быдла действительно становится все больше — это эпидемия. Важно понимать, что есть быдло, которое сидит на остановке, потягивает пиво и громко ругается матом — такого все меньше, а есть быдло незаметное. Оно не орет, не дерется, а работает в офисе, но по сути является быдлом. И если тех харкающих пацанов на остановке мы замечаем, то прирост тихого быдла остается незамеченным. Но он происходит.

ШО К слову, раньше принято было считать, что быдло — проблема социальная. Мол, если общество станет богаче, то «быки» с района исчезнут.
— Ну, на примере быдла как раз видно, что капитализм не всесилен. Он подарил быдлу iPod, но само быдло преобразовать не смог. Быдло остается быдлом, и количество денег тут ни при чем.

ШО Что ж, а разве от демократизации следовало ожидать другого? Ведь именно либерализм пропагандирует принятие иллюзии равенства между гопником и, к примеру, физиком-ядерщиком. Возможно, стоит поискать более адекватную модель бытия общества?
— Увы, я не могу предложить альтернативу демократии. Я слишком долго жил в реальности Совка и, понимая шероховатости либерализма, не могу отказаться от идеи полной свободы. Убежден, ничего хуже возращения Совка быть не может… а «эсэсэсэра» слишком много в сегодняшней России.

ШО Но разве запреты не рождают здоровую культуру? Когда есть чему противостоять, когда тебя душат, ты, будучи человеком Галактики, создаешь произведения-реакции.
— Я наелся ситуации подавления свободы. Она меня еще в юношеские годы доставала. Поэтому я не верю, что запреты как-то помогут мне написать книгу. Уж лучше пусть будет свобода. Свободы хочется.

ШО Что более характерно для современной России — цензура или самоцензура?
— Самоцензура, конечно. Человек превратился в менеджера. Менеджер решает вопрос — «что лучше для бизнеса?». Человек менеджер решает, что лучше для его карьеры, как лучше сказать, что совершить, с кем подружиться, кому подмазать. Поэтому многие, к примеру, могут проголосовать за «Единую Россию». Потому что это выгодно. Люди не говорят то, что думают не потому, что им это запретили, но потому, что искренне хотят покататься на хороших машинах и съездить на хорошие курорты.

ШО Спустя годы после выхода романа «Гопники» с тобой выходил на связь кто-нибудь из «героев книги»?
— Учителя проявлялись. Моей матери звонили, жаловались, мол, «Ваш сын похабщину написал!».

ШО Невероятно. Ведь, прочитав эту книгу, им следовало ужаснуться совершенно по другому поводу.
— Да они этого не понимают, ты что. Это же полностью инсталлированные в Систему люди. Не то чтобы планктон, но что-то такое… застывшее.

ШО Как ты объясняешь, что та пожирающая реальность детства в рабочем районе города Могилева не сожрала тебя, не превратила в своего?
— Я испытывал к ней лютую ненависть. И именно ненавистью я вытолкал себя прочь. Физически оставаться было невозможно. Начинались 90 е — гопники превращались в бандитов и рэкетиров. Осталось или уходить, или растворяться.

ШО Ты ощущаешь себя своим в Москве?
— Я всегда чужой, всегда в стороне.

ШО Не кажется ли тебе, что времена больших романов прошли и нынче, если гнаться за тем, чем пульсирует день сегодняшний, куда уместнее писать нон-фикшн?
— Многие издательства сейчас так думают. Взять хотя бы ту же «Амфору». Их позиция следующая: российская современная проза умерла, осталось всего несколько читаемых авторов, поэтому надо делать нон-фикшн.
Многие эту позицию разделяют. Лично я не думаю, что современной российской прозы больше нет. Просто издатели перестали ею заниматься. В начале нулевых к такой прозе имелся большой интерес. Ее активно печатали. И в то же время никто не старался и не старается продвигать авторов, чьи тиражи ниже 50 тыс.

ШО Я слышал, ты собираешь написать книгу о субкультуре стиляг.
— Да, это будет последняя книга в «амфоровской» нон-фикшн-серии о субкультурах. Если честно, мне уже не очень интересно писать такие книги. Я их по томику в месяц могу делать. Этим можно зарабатывать хорошие деньги, но превращаться в конвейер как-то не хочется.

ШО А что интересно тебе как писателю сегодня?
— Сейчас меня интересует жанровая литература. Такой криминальный нуар. Я как раз пишу такую книгу. Это будет детектив. Его действие происходит в апреле 1986 года: апогей Совка, Горбачев произносит слово «перестройка», взрывается Чернобыль. Мне кажется, все это было высшей точкой Совка — мигом, после которого все и начало разваливаться.

ШО Признавайся, насколько отличается гонорар за нон-фикшн от гонорара за художественную прозу?
— Скажу только, что аванс за нон-фикшн в три раза больше. А гонорар зависит от продаж. Средний тираж по художке — 5 10 тыс., а те же мои «Эмо» уже продались тиражом 17 тыс. и издательство собирается допечатывать. Нон-фикшн книги идут отлично. Даже при том, что издательство не занимается их продвижением.

ШО Я не совсем понимаю, как можно писать о субкультурах, которые сегодня являются лишь рыночными нишами. Ни андегрунда, ни альтернативы больше нет. Есть пестрая упаковка с биркой «андеграунд и альтернатива».
— Ну да. Те же эмо — ярчайший пример субкультуры без идеологии. Чистый консюмеризм. Нечто полностью соответствующее времени. У стиляг, у хиппи, у панков, — у всех этих субкультур был свой особый протест. А сейчас какой протест? Купить шмотку, которая не понравится твоей маме? И что, ради такого протеста действительно стоит вступать в какую-то субкультуру?

ШО Ну а что еще нужно 12-летним инфантильным существам с хрупкой подушечной психикой, кроме воплей, соплей и слез? То есть субкультура эмо адекватна возрасту своей аудитории. Но ты прав — консюмеристская трансформация субкультур произошла. Похоже, наступает эпоха хипстеров — тусовщиков, живущих не протестом, но красивыми шоколадными тортиками.
— Хипстеры покамест нерезонансная и крайне малочисленная субкультура, в отличие от эмо, которых знают все, благодаря, в частности, всем этим байкам о якобы порезанных венах. Поэтому я бы пока не стал выделять хипстеров как социальное явление. Ведь именно резонансность субкультуры определяет ее статус — чем более она резонансна, тем больше людей к ней примкнут. С эмо, в этом плане, вообще интересный момент — тех, кто ненавидит эмо, в несколько раз больше, чем самих эмо.

ШО А ты веришь в то, что время пустых субкультур пройдет и вскоре мы снова увидим субкультуры с четкими протестными идеологиями?
— Не знаю, появятся ли новые идеологичные субкультуры, но не исключено, что возродятся некоторые из старых. Те же панки, например. Они имеют все основания для возвращения, поскольку тот же антикапитализм сегодня актуален — проблемы-то никуда не девались. Другой вопрос, что изменились сами молодые люди. Большинство из них не хочет сражаться — все просто хотят быть модными, успешными, обеспеченными и красивыми.

ШО А возможны ли сегодня по-настоящему подрывные вещи? Та же литература — она все еще умеет будоражить общество или сама по себе стала этакой невинной формой досуга для трех читающих?
— Современная литература может быть подрывной. Но у нас сейчас наблюдается такая странная движуха — все стараются избегать всего острого, социального, политического. Когда мы последний раз читали качественный роман о наших политиках, о коррупции, об уродах чиновниках? Если что-то такое и пишется, то какой-то жуткий трэш…

ШО Нет, ну вот Лимонов, к примеру, о Путине книжку написал, чего уж там.
— Это исключение, да и… к моменту выхода книги «Лимонов против Путина» он (Лимонов) был уже настолько маргинальной фигурой, что книга не получила ожидаемого резонанса. Наша пресса давным-давно скомпрометировала Лимонова, и в глазах обывателя он попросту экстремист и придурок.

ШО А как же Сорокин?
— У Сорокина абстрактная социальность, и поэтому она воспринимается как нечто безобидное.

ШО Я слышал, по твоей книге «Плацкарт» будет сниматься кино.
— Сейчас идет девелопмент, так что, я надеюсь, съемки будут в следующем году. Я выступаю сценаристом, и не исключено, что выступлю также режиссером. Пока рано говорить.

ШО А еще какие книжки новые готовишь?
— Вот-вот выйдет «СССР». И роман «Домой» — такая вот попытка поэкспериментировать. Это андеграундный триллер с нелинейной конструкцией — пожалуй, самый постмодернистский мой роман, хотя все равно это в общем-то реализм.

ШО Почему писатели наши склонны замахиваться на вечность, поднимать какие-то вселенские вопросы, в то же время полностью игнорируя жизненные частности, которые, быть может, не так глобальны, как проблема голода или СПИДа, но не менее драматичны?
— Это, опять-таки, пережиток советских времен, когда писатели были величиной, частью мощной пропагандистской машины. Сегодня все иначе. Былого статуса у писателя нет. Книги не вызывают резонанса, увы. Да и больше никто не обсуждает книг по-настоящему. Если в прессе и пишут о книгах, то, в основном, глянцевые журналы, нацеленные на потребительскую хуйню. Что ж они, углубляться будут, анализировать, продуцировать вдумчивое мнение? Движуха в сторону обогащения ликвидирует сегодня интерес к ряду серьезных тем и, в частности, к литературе.

ШО Технореволюция подарила нам множество новых средств для общения, но мы не стали ближе друг к другу. Почему так?
— Это интересный момент. Когда мне было 17, мне не с кем было обсуждать книги и фильмы, которые мне нравились, и, думаю, блоги тогда мне бы сильно пригодились. Но сегодня блог используют лишь для пустого бессмысленного пиздежа. Вместо того чтобы общаться, люди срут, пишут херню. Наверное, люди попросту еще не готовы быть ближе друг к другу. Какие бы им ни создавали механизмы, они их все равно засерают.

беседовал Анатолий УЛЬЯНОВ
фото Наталии МАШАРОВОЙ

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 18178 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode