шо нового

Алмаз Малатова
18:14/01.01.2008

Все, что известно об Алмате Малатове, обычно гуляет по Интернету повторяющимися фразами, мифами и легендами: «был врачом…», «может найти ваш мозг…», «портит картину мира гомосексуалистам…»

Кажется неожиданным и, что скрывать, приятно удивляет его намеренное желание не привязывать ни себя, ни свое творчество к какой­либо групповой идентичности. Он начинал писать в Интернете, и отмежевывается от сетературы; писал о гомосексуалах — и отбрыкивается от гей­тусовки; часто публикуется в глянцевых журналах — и рассмеется в лицо, если его назовут гламурным персонажем.
Сознательный отказ от принадлежности к какой­либо группе — и Алмат не может не понимать этого — не приносит ему дивидендов. Но как мастер, я уверена, он только выигрывает. Потому что человек пишущий прежде всего либо писатель, либо нет. Остальное — лишнее.
Между тем это абсолютно самобытный, самостийный и самодостаточный человек и писатель, чья фигура, скорее всего, выйдет за рамки нынешнего времени. Самородок. Алмаз, который стоило бы назвать его именем, не окажись его в сфере литературы.
Вот примерная выдержка с любого из сайтов, где упоминается Алмат: «Писатель, журналист, постоянный автор журнала «Ом», автор одного из самых посещаемых сетевых дневников, который ведет с 2003 го. Под именем Immoralist он публикует в своем сетевом дневнике неизменно популярные истории, порой шокирующие, порой трогательные, но никого не оставляющие равнодушным. Он предельно откровенен и виртуозно владеет словом, умеет зацепить за живое и разбудить эмоции. Алмат Малатов говорит о себе: «Когда¬то закончил медицинский институт и знаю, как найти ваш мозг. Я успел поработать санитаром, фельдшером на «скорой», моделью, поваром, врачом, менеджером по персоналу и создать маленькую, но гордую фирму».
В 2004 году получил популярную сетевую премию Паркера (как автор лучшего журнала), в 2005 году вышла книга «Двоичный код»; две новеллы включены в антологии лучших рассказов 2005 и 2006 года («Секреты и сокровища», «Уксус и крокодилы»). Из лучших у Immoralist’а и новых рассказов, которые нельзя найти в Сети, получилась сильная зрелая книга в лучших традициях Генри Миллера и Чарльза Буковски. «Immoralist. Кризис полудня» — роман­путешествие. Герой летит на самолете из Москвы в город своего детства, перемещаясь при этом не только в пространстве, но и во времени. Беззаботное детство, бесшабашное отрочество, сумасшедшая юность… Богемные клубы, общага мединститута, коммунальные квартиры, бесконечная цепочка чудаков и фриков…»
Кажется, что все привязки к той или иной среде и субкультуре не удовлетворяют его. Все, что ему приятно обсуждать в контексте собственной фигуры: то, что он писатель и для него — и это больше чувствуется, чем видно — эта роль органична.
Кроме прочего, практически все, что можно найти из описаний личности Малатова, хоть и написано им самим, все же отсылает к персонажу десятилетней, а то и большей давности, к жж¬юзеру immoralist, к тому, кем он больше, возможно, и не является.

ШО Тебя раздражает эта постоянная отсылка к тому, другому Алмату Малатову?
— Не то чтобы раздражает, я просто теряю интерес к таким разговорам.

Чтобы не повторять череду сравнений с фриками, героями ушедшего века, надоевшими псевдосоздателями собственных образов и легенд, я попросила Алмата рассказать о себе самому.

А. М: Я родился в Молдавии, во вре­мя небольшого землетрясения. Возможно, из¬за него и родился — срок беременности матери был уже 10 месяцев, и особых причин менять место пребывания у меня не было. В раннем детстве по молдавски говорил лучше, чем по¬русски, теперь говорю только во сне. В шесть лет был вывезен в Прибалтику и отправлен в школу на год раньше — в детском саду с ребенком уже не справлялись. Был почти исключен из октябрят за инсценировку статьи о жертвоприношениях из журнала «Наука и религия», и совсем исключен из пионеров за окраску волос на уроке математики. В 16 лет уехал в Питер — и из любопытства окончил медицинский институт. В 26 — случайно уехал в Москву и в ней остался. С интересом гадаю, где окажусь в 36.

ШО Есть ощущение, что сейчас тебе не твои 32 года?
— Внутренне мне 40. Сейчас я гораздо более доволен собой, чем в юности — слишком большой была «вилка» между нежным возрастом и мировосприятием взрослого человека: суждения у тебя взрослые, а психика и жизненный опыт — тинейджерские. С годами набирается опыт, меняются реакции, и я приближаюсь к давно сложившемуся самоощущению человека средних лет. Поэтому с каждым годом я воспринимаю себя органичней. Стоило лишь забить на культ юности, отвергнуть его для себя как самоценность — и жизнь стала прекрасной.

Предыдущие два романа Алмата («Кризис полудня» и «Двоичный код») оказались успешными, и в списках самой читаемой ныне литературы занимают места сразу за сверхпопулярной эпопеей о Гарри Поттере. Сейчас автор пишет книгу об арт­среде, с которой он столкнулся и сам еще десять¬пятнадцать лет назад. В 90 х годах ушедшего века художническая и рокерская субкультура были на взлете внимания к себе, развития, бурной жизненной и творческой деятельности. То, что еще в 80 х казалось невозможной роскошью свободы, отныне было реально и доступно к осуществлению. Пожалуй, та артистическая тусовка, а также сама жизнь ее и вне ее — и есть срез состояния общества того времени.

ШО Сейчас ты пишешь роман об арт­тусовке 90 х. Кто и что сформировало тебя? И, собственно, об этом ли текст?
— Пару лет назад долго перебирал причины того, почему я стал тем, кем стал. И не нашел ни одной внешней причины. Такого пути развития не предполагало ни воспитание, ни маленький благополучный город. Можно было бы говорить о среде общения (я рано уехал в большой город), но эту среду я выбрал сам, мне в ней было на тот момент комфортно. Родители до сих пор рассматривают меня с некоторым недоверием, как чета лебедей, у которых почему¬то вылупился бультерьер. Наверное, меня им подкинула Кармическая Кукушка.

ШО Все эти безумные художники того времени: время повлияло на них или они выстраивали его?
— Они просто расцвели на недолгий срок, потому что время было теплым. Это не могло продолжаться долго, климат средней полосы не располагает к тропическим джунглям. Все вошло в свою колею — кто­то умер, кто­то стал коммерчески успешен.

ШО В книге речь о реальных персонажах или у тебя чисто художественный роман?
— Роман чисто художественный, но какие­то черты заимствованы у реальных людей.

ШО Часто пишущим людям бывает трудно полностью создать персонаж: на 70—80 % процентов это образы, списанные с себя или с встречающихся в жизни людей.
— Мне интересней создать персонаж, вжиться в него и заговорить от его имени. Когда¬то меня отговорили поступать на актерское отделение: «Даже если ты полное бревно, ты поступишь — рост, фактура. К тому же ты не совсем бревно. Если не сопьешься к диплому, который вне профессии — не пришей п…де рукав. А будут у тебя роли и карьера — вопрос случая, а не таланта и мастерства. Посмотри, деточка, на Таню Друбич — она не заканчивала актерский, снимается раз в пятилетку, а все ее помнят». Я посмотрел на Друбич — и пошел в мединститут. Говорят, несостоявшиеся актеры отыгрывают роли в жизни. Я их отыгрываю в тексте. Моя сцена — текст.

ШО Ты провел много времени в разных местах: Прибалтика, Молдова, вот сейчас столица. Где все­таки «твое» место?
— Мое место там, где мои корни. А корни я ношу в себе. Несмотря на высокую коммуникативность, я очень закрытый человек.

ШО Когда и как ты чувствуешь себя наиболее органично?
— Я живу сам в себе, поэтому — всегда и по¬всякому.

ШО Ты мог бы работать за рубежом? В каком качестве?
— Мне все равно, где писать и редактировать. Но жить мне хочется в России.

ШО А что ты редактируешь?
— Сейчас как редактор¬составитель сделал сборник для издательства «АСТ». Он называется «Разница во времени», и целью его является показать, что авторов разных поколений и совершенно разного бэкграунда может объединить интернет¬пространство.

ШО Как ты воспринимаешь то, что происходит сегодня в литературе? Каково твое место в ней? И не все ли равно тебе, что это за место?
— В литературе происходит ровно то же, что и всегда. Если ты имеешь в виду бум издательского бизнеса в России, то он тоже неудивителен: во всем мире 95 % потребляемого продукта — трэш. Это нормально. Рано или поздно в обществе появится здоровое отношение к писательской деятельности — как к профессии, а не как к погонам, подразумевающим повышенную нравственность их носителя. Это всего лишь работа, профпригодность к которой подразумевает умение делать художественный текст.
Мне не интересно мое место в литературе, потому что меня больше волнуют гонорары; мне не интересно место литературы во мне, потому что оно давно определено как одно из главных.

ШО Кого ты мог бы назвать своим учителем вообще в жизни? На кого ты ориентируешься в творческом и общежизненном плане? И есть ли некий авторитет в твоих глазах в современной литературе или в литературе вообще?
— Иметь авторитеты для пишущего человека вредно и глупо: это заканчивается подражанием. Несомненно, есть референтная группа — люди, мнение которых мне важно.
Что касается жизни — жизнь сама по себе лучший учитель, если ученик не бездарь.

ШО Как ты можешь охарактеризовать свою прозу? Можешь сравнить с чужими работами — по стилю, духу, манере письма и способу мировидения?
— Сравнения в литературе — дело неблагодарное, так как художественные произведения не имеют эталонной меры. Рефлексивная, лишенная оценочности, довольно отстраненная манера мировосприятия близка мне у Довлатова и Голсуорси.

ШО Если бы не был писателем — то кем?
— Продюсером.

ШО Известные люди чаще дорожат именно давними, проверенными отношениями. Ты можешь обходиться долго без близких людей, «питаясь» общением со знакомыми и приятелями либо поклонниками? Или в целом ты довольно закрыт и готов делиться только со старыми верными друзьями? У тебя они с детства или из более зрелой осознанной жизни?
— Я несколько раз резко менял свою жизнь, и близкие люди из прошлого оставались в прошлом. Жизнь разводит людей, так устроен мир. И не стоит их удерживать. Все близкие люди — это люди сегодняшнего дня. Мы редко общаемся живьем: несколько реплик по аське в день, пара звонков в месяц, пара встреч в год — этого достаточно. Любому взрослому человеку необходимо какое­то время проводить в одиночестве, и я не исключение.

ШО Ты публичная личность. Излишнее внимание огорчает или воодушевляет тебя? Это дает тебе скорее свободу или — напротив — скованность в действиях и поступках?
— Не огорчает и не воодушевляет — я всегда был на виду, мне не с чем сравнивать. Думаю, вопрос стоит ставить шире: насколько сковывают нас внешние социальные атрибуты?
Ограничение в действиях и поступках лежит гораздо глубже — в природе человека, который может представить себе больше, чем осуществить. Именно в стремлении к преодолению рубежей заключается трансгрессивный потенциал человечества.
А я тем временем скромно убираю дивиденды от публичности в карман.

Беседу вела Юлия Шералиева
Фото Сергея Головача

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 23322 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode