шо нового

Владимир Алейников: «У меня была масса неприятностей из-за стихов»
14:12/01.12.2007

«Алейников — это Максимилиан Волошин сегодня». Шутка из литературных кругов довольно точно обозначает роль и место этого человека. Роль — поэт, художник, странноприимный друг приезжающих к морю литераторов. Место: Коктебель. Тут у него дача и ПМЖ с весны до осени. Даже знаменитый профиль вулкана Кара­Даг, который якобы всегда походил на волошинский, ныне уже приближен к Алейникову

Дача одного из отцов­основателей СМОГа прячется за изгибом проулка, за зарослями камыша. Два этажа, как у Волошина. Всюду — разумеется, книги и картины. С этажа на этаж бродят питерские поэтессы, канадский прозаик, живописные киевляне и москвичи.
Книг авторства одного только Владимира Алейникова на полках высится десятка два. Громоздятся джомолунгмы рукописей. Поэт очень работоспособен, хотя издавали его не всегда. И не особо тщился он «пробивать» свои книги. Напишет — и теряет интерес к написанному: «клюет, и бросает, и смотрит в окно». Фаталист. Но все же издатели находились. «Эту книгу я не люблю, потому что без меня делали», — морщится Алейников, указывая на солидный томик. Пусть мизерными тиражами, по 100 экземпляров, а то и меньше, но выходили его стихи и проза и в Москве, и даже в Кривом Роге.

ШО Начнем со СМОГа, вероятно, Владимир Дмитриевич?
— Слово это емкое, в некотором смысле магическое и даже мистическое. Понятно, что это аббревиатура: Смелость, Мысль, Образ, Глубина, или — Самое Молодое Общество Гениев.
Но СМОГ — еще и клич, ключ, знак поколения.
Я в 1963 году приехал в Москву, поступил на истфак МГУ, на отделение искусствоведения. Время было орфическое. Читали мы помногу стихи вслух — с голоса они тогда хорошо воспринимались.
Когда мы познакомились с Леней Губановым в октябре 1964 года, я говорю: хорошо бы собрать молодой народ, чтоб была не стая, а разные творческие почерки. Губанов однажды таинственно позвал меня по телефону на встречу и сказал, что он нашел слово — СМОГ. И оно мне понравилось.
Началась небывалая пора. Вне¬запно всех стало стягивать к нам. Разрасталась эта разношерстная публика. Вдруг возникло множество московских мальчишек — бузотеров, шалопаев. На меня обрушилась просто неслыханная слава — неофициальная, но прочная. То же с Губановым. Ходили за нами целые толпы… А мы оба хорошо читали вслух. Это было целое искусство, сейчас такого нет. Тогда я просто переходил в транс. Закрывал глаза и вроде бы заново стихи писал.
Губанову это все нравилось, он был лидер. Говорили: «Леня всех примагничивает». К нему действительно слипались.
Помню до сих пор вечера СМОГа: свечи, музыка, Бах… И народу прорва, куда только помещались. Менты стоят, ждут скандала.
Было высокое общение, которое заменяло многое — допустим, отсутствовавшие печатные издания. В этом смысле меня вполне устраивал самиздат. Три¬четыре экземпляра стихов напечатаешь — через неделю их неведомо сколько. Выработалась этика: не ходить по редакциям, не просить.
СМОГ не был литературным объединением — скорее содружеством талантов, энергетических сгустков. И все разные. Мы выступали по квартирам, в Институте Курчатова, перед нормальными людьми. Своего угла у меня не было, и в эти годы скитаний многое разбазарено — рукописи, картины. Тогда я мог спать на газетке на полу или на вокзале… Бравировал, ходил по лезвию ножа. Это был такой относительно небольшой промежуток времени, когда все бурлило.
СМОГ и приятно вспоминать, и надоел он мне хуже горькой редьки.
Вообще, читать меня надо. Я написал о СМОГе семь текстов. Один из них — почти в стихах. Нашел ритм такой джазовый, почти синкопический…

ШО Кто был вхож в ваше содружество, если по персоналиям? Можно ли очертить некий «круг СМОГа»?
— Вот, смотрите, фото: Леонид Губанов, Юрий Кублановский, Аркадий Пахомов и я. Плюс входили Саша Соколов, философ Арсений Чанышев, искусствовед Михаил Соколов… Ну, были еще такие, как Владимир Батшев — он работал на КГБ, противно вспоминать.
Входили еще художники в СМОГ — украинские, питерские, московские. Нам сочувствовали и такие зрелые мастера, как Анатолий Зверев и Василий Ситников. У Алены Басиловой, первой жены Губанова, был замечательный салон.
Чуть позже возник Венедикт Ерофеев, мы с ним тоже общались.
Каким¬то образом магнитофонная запись выступления СМОГа дошла до Федерико Феллини. Он заявил, что хочет снять фильм про меня и Губанова.
Очень хорошо принимали нас старики: здешний волошинский круг друзей, или вот Григорий Петников, который жил в Старом Крыму. Арсений Тарковский, конечно. Александр Межиров, Игорь Холин.
Критик Сергей Чупринин как­то сказал: «Если бы я был тогда в Москве, я бы тоже был с вами в СМОГе».

ШО В общем, лучшие люди, прекрасная эпоха? Но вы говорите об «ожидании скандала», о КГБ…
— Много неприятностей возникало из¬за политиканствующих. И из¬за того, что стихи попадали за границу.
Мне было 19 лет, появились тамиздатские публикации… Власти взбеленились: КГБ, менты. Началась травля по¬советски. Меня вышибли из университета с треском. Небезызвестный Руслан Хасбулатов был комсомольским командиром, его кабинет в высотке на Ленинских горах мы называли «саклей». Он выгонял меня из комсомола.
У меня была масса неприятностей из¬за стихов, и я не мог понять: чего они от меня хотят? Если я дружу с правозащитницей Наташей Горбаневской, или с Наташей Светловой — впоследствии Солженицыной, или с Петей Якиром, или с диссидентом Буковским — то при чем тут мои стихи?
У меня семь сотрясений мозга. Читаешь стихи где­нибудь, возвращаешься — ждут. Мне разбивали голову после таких чтений. До сих пор страшные боли… Костю Богатырева, переводчика Рильке, вообще убили у его собственной квартиры. Для острастки другим, наверное.
Работал я грузчиком, разнорабочим. Добрые люди устроили меня в археологическую экспедицию на Тамань. Там приходилось ковыряться в земле по жаре, но это был праздник. Когда я вернулся в Москву, в университете меня восстановили — перешел на вечернее отделение. Очень помог Арсений Тарковский — почти земляк, из Кировограда.

ШО Потом, я знаю, вы ушли в переводы, а чем еще жили?
— Я перевел гору авторов литературы народов СССР, втянулся. Были очень удачные — Галактион Табидзе, например. Некоторые национальные поэты ордена получали за нашу совместную работу.
Уже в перестройку повезло: меня, можно сказать, с улицы взяли редактором поэзии в издательство «Современник». Но когда я огляделся, пришел в ужас. Там такой народ собрался, что мать родную продадут. И практически не было среди них способных людей. Я старался пробивать рукописи Евгению Рейну, Володе Байкову… Составил книгу Саше Величанскому, моему другу. Потом стал готовить сборник Максимилиана Волошина, списался с Владимиром Купченко, крупным волошиноведом. На меня донесли — мол, связался с антисоветчиком Купченко, да и сам­то подозрительный… Меня стали травить, просто издевались — ноги стали отниматься. Дополз до поликлиники, а врач и говорит: «Или в гроб, или уходите из этого издательства».
Я ушел и дал себе зарок, что больше не буду ходить на государственную службу. И тут­то началась «эпоха книгопечатания», в конце 1980 х. Чередой стали выходить мои большие книги стихов.

ШО А как возник для вас Коктебель? Судя по множеству рукописей и книг, вам здесь неплохо творится.
— А Коктебель оставался Коктебелем, я сюда много наезжал — с детьми (у меня две дочери), с отцом. Подружился с Марией Степановной Волошиной, с Марией Николаевной Изергиной. Мечтал наскрести денег на хибарку… В мае 1991 года я приехал на волошинскую конференцию… И почувствовал некий зов. Я пошел на могилу Волошина и обратился к нему как поэт к поэту. Мол, хотел бы иметь здесь какое­нибудь пристанище. И я почувствовал, что он меня услышал. Месяц прошел, узнаю — дом продается. Прихожу. Хозяин — бугай из Керчи, браконьер, охотник. Ему надо было срочно свалить отсюда. Фамилия его оказалась, конечно же, Волошин! Тут стоял столетний домик, полуразрушенный…
Я присел на миг — и стал вдруг вспоминать старые свои стихи, неизданные куски прозы — все, что считал утраченным. Стихи друзей… Для меня стало ясно: это мое место.
У того Волошина, у которого мы купили домик, здесь стоял бидонвиль для сдачи приезжим — строение из картона и фанеры, из ничего, декорированное виноградом. И вдруг хлынул ливень. Он шел три дня и две ночи — потоп! Все это рухнуло… Я нарисовал дом пятиугольный, и он стал расти сам, организовался понемногу. И я замкнулся здесь. По простой причине — надо работать.
Да, тут рукописей невпроворот, и почти все — неизданное. Найду какой­нибудь листик, почитаю: вроде я написал? Лет 30 назад…
Сто страниц прозы — мне даже неинтересно такую задачу ставить. Я максималист, мой учитель — Бах. Было бы написано по¬человечески, а больше или меньше сделано — какая разница?

ШО А часто на вас мистика нисходит, как с этим домом?
— В Москве как­то в магазине взял в руки хорошо изданную книгу. Верчу в руках — издательство «Аграф». Подумал: не предложить ли им свое? Звоню, а там в ответ совершенно незнакомые люди говорят: о, Алейников, а мы как раз о вас разговариваем! Несите все, что есть! Я понес сразу две книги. Нечто подобное произошло с киевским издательством «София». Я там никого в глаза не видел, звонят по телефону только, а книги мои у них выходят.

ШО Владимир Дмитриевич, я общаюсь с украинскими поэтами вашего возраста, которые прошли очень похожими лабиринтами. Успех, подъем, затем преследования по темным углам и в ярко освещенных кабинетах. Иных, как Василя Стуса, уморили в лагерях. И некоторые полагают, что эти репрессии Москва направляла против национально мыслящих людей.
— Да нет же, Игорь. И чувашам приходилось несладко, и всем. Была советская власть — колоссальный механизм кафкианского толка. Какое им дело было, чуваш я, украинец или русский? Такие¬сякие, вирши пишут, ведут себя вызывающе… Судьба Стуса ужасна, но ведь то же самое было в Москве. Вот прозаик Леонид Бородин — его же больным из психушки вытащили.
Хотя я и сам на Москву ворчу. Дух из нее уходит. Машины по ногам ездят, ампирные особняки заляпаны, переделаны под офисы.
Москву я поначалу воспринимал романтически, а потом она стала для меня чужим городом. Я вырос в Кривом Роге, всеми корнями на Украине. У меня по отцовской линии — старый запорожский род. Материнский — с Поволжья… Я себя степным человеком ощущаю. У меня в Кривом Роге полдомика осталось, есть брат, все время тянет туда. Там Григорий Гусейнов «Курьер Кривбаса» редактирует, альманах «Саксагань» выпускают ребята… Книжка у меня там вышла, на украинский перевели.
Помню, еще в 1962 году в Кривой Рог приехали Микола Винграновский и Василь Симоненко. Они послушали, как юноши читают, и Винграновский мне говорит: «Если бы я писал в 16 лет так, как вы, я бы считал себя гением». Я очень люблю Винграновского, мне Андрей Дементьев недавно прислал его сборник.

Беседовал Игорь Кручик
Фото Ольги Закревской

рейтинг:
0
Голосов пока нет
(0)
Количество просмотров: 21914 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Galina
  • e-mail: mosty@gmx.net

В 1993 году члены общества "Мемориал" разбирали архив КГБ и обнаружили, что Владимир Алейников был осведомителем, или как говорили тогда - стукачом. Теперь он хочет казаться чистым и объявляет себя основателем СМОГа, которым не был..

опубликовано: 22:11/29.01.2013
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode