шо нового

«Книга для...»
 
14:12/01.09.2007

три главы из романа «Книга для...»

4. Шестой бокал

Четвертый и пятый я почти и не заметил. Раза три уже выходил в туалет, где долго рассматривал в зеркале свое лицо на предмет выявления признаков вырождения личности. Но ничего особенного, кроме багрового цвета кожи и каких-то чужих глаз, в своей внешности не нашел. Глаза были наполовину растерянные, наполовину воодушевленные. Ну, и еще на треть игривые. Знаю, что в сумме это не составляет единицу, но и в зеркале отражалось не два глаза, а… Больше двух, но меньше трех.

А еще я включал холодную воду и просто держал руки под струей. Смотрел на эти два с половиной глаза, разбивал пальцами поток холодной воды и иногда прикусывал нижнюю губу. Зачем? Сейчас уже и не вспомню. Возможно, выбирал самое страдальческое из всех страдальческих выражений лица. Представлял, как буду сидеть за своим столом, закусив губу, чуть прищурив все глаза, медленно пить пиво. И все прекрасные девушки мигом сообразят, какая трагедия разыгрывается в моей душе, и моментально отреагируют. Как отреагируют, я еще не знал, но обязательно очень жизнеутверждающе и пылко. Очень. А может, я закусывал губу, чтобы проверить, как повлияло выпитое пиво на порог моей болевой чувствительности. Это очень важное сведение о состоянии организма в период употребления алкоголя. А может, пытался прокусить губу, чтобы из меня вытекло немного крови, тем самым уменьшив артериальное давление, потому что здоровье в последнее время меня не радовало.

Вернувшись из третьего похода в комнату для умывания, я разглядел шестой бокал нефильтрованного, как и первые пять, пива. Димы – приятеля, с которым я пришел сюда – рядом не было, и меня потянуло на подвиги. Выпью залпом или нет? Конечно, выпью, не впервые такие эксперименты, но надо в очередной раз убедиться в своих силах. Прислонил губы к пенной поверхности и стал медленно запрокидывать голову. Жидкость была холодная, и это очень мешало пить без пауз, но я гнал все безвольные мысли и продолжал процесс. После того как последняя капля сорвалась с кромки бокала в рот, задержал дыхание. На одно мгновение показалось, что пиво уже полностью наполнило мое тело и дошло до глаз. Я даже видел темные волны, поднимающиеся над нижним веком. Сделал три коротких вдоха через нос и один длинный выдох ртом. Опять задержал дыхание.

Музыка вокруг звучала глухо, блики от вращающегося стеклянного шара переворачивали зал, люди ходили между столами, сталкиваясь между собой, не обходили, а просачивались через чужие тела. Я опять задышал, старался при этом как можно меньше шевелиться. Уговаривал себя, что еще пять секунд — и в желудке все уляжется, как надо. Мир начал возвращаться на свою орбиту. Земная ось приобрела прежний наклон, и я попытался пошевелить пальцами руки. После недолгого раздумья они подчинились команде. Заиграла какая-то танцевальная мелодия. Мне захотелось танцевать. Когда я вышел на танцпол, включился стробоскоп…

На протяжении сотен лет люди пытались изобрести вечный двигатель. Иногда им казалось, что до цели рукой подать. Системы колес и цепных передач, водяных и паровых машин довольно продолжительное время находились в движении и, в принципе, выполняли определенную полезную работу. Затем останавливались, но это лишь подогревало конструкторов на новые поиски.

Вот и я на какое-то время почувствовал себя вечным двигателем. Конструкция была довольно простая. Мое тело располагалось напротив внушительного размера колонки. Звуковые волны, встречая преграду, частично поглощались, частично отражались в динамики. Поглощенные приводили отдельные части моего тела в беспорядочные возвратно-поступательные и круговые движения, отразившиеся входили в резонанс с мембранами колонок, в десятки раз усиливая их мощность. Чтобы компенсировать внешнее давление на мои барабанные перепонки, я грамотно раскрыл пошире рот. А во избежание разрушения роговицы глаз прикрыл их веками. Но даже с закрытыми глазами видел ритм — вспышки стробоскопа четко освещали все внутреннее пространство черепа, единственным работающим участком головного мозга оставался мозжечок, который с трудом контролировал мои телодвижения, при этом тоже приплясывая в такт музыке.

Танцевать… С раннего детства я любил танцевать, включал старый катушечный магнитофон и бегал кругами по комнате. И ничто не могло меня остановить. Потому что «светофор зеленый» и «все бегут‑бегут‑бегут». И я бегу. В детском саду на утренниках — традиционное «Яблочко» и народный танец. В школе, набросив на голову черный капюшон, прыгал на стены и едва не падал на пол, изображая игру на электрогитаре. В университете стал поспокойнее и растворялся под «транс» либо просто сливался с другими людьми под что-то более ритмичное. Сейчас, когда дискотеки привлекают все меньше, вновь «вернулся в дом». Иногда выкручиваю до максимума громкость на колонках музыкального центра и с закрытыми глазами танцую на кухне. Печально, но на людях стало труднее расслабляться и танцевать для самого себя. Приходится неизменно отключать часть сознания спиртным. Обычно при этом не слежу за происходящим вокруг, но какая-то автоматика продолжает работать, и столкновения с другими танцующими почти всегда удается избежать.

Никакого профессионального мастерства у меня нет, разве думаешь об этом, когда выходишь танцевать. Кажется, что все движения уместны и превосходно сочетаются с музыкой, будто ты сам композитор и писал мелодию для своего тела. Кажется, что лишь ты слышишь плавные переходы и доминирующие басы. Все безошибочно и верно. Иногда успеваешь зафиксировать, что все остальные просто дрыгают ногами и руками и вовсе не чувствуют ритма. Хочется поделиться с ними своим знанием, но что-то тянет вовсе не в гущу людей, а к стене либо колонне, к которой можно приблизиться вплотную и подарить весь свой заряд. Смотреть, как по прохладной стене стекают капельки влаги, в них присутствуют и частички моего испарившегося пота. Представить на месте стены зеркало или восхищенного наблюдателя. Поразить его своей полной гармонией со звуком. Вначале несмело, чувствуя затылком насмешливые взгляды, чуть скованно, порой нарочито дурашливо, якобы извиняясь за неловкие движения. Неодолимое желание зажмуриться вкрадчиво дает соответствующий приказ. Однако пытаешься контролировать себя и заставляешь держать глаза раскрытыми, упираешься взглядом в пол или цепляешься за потолок. Затем все больше и больше отстраняешься от окружающего пространства, игнорируешь все, что находится за границами тела, позволяя лишь звуку проникать сквозь твою оболочку. Не проходит и минуты, как одновременно умирает и рождается новое существо. Человек разумный эволюционирует в человека танцующего.

Я прыгал на одном месте перед колонкой. В конце концов, истощив все запасы энергии, просто уперся лбом в ее решетку и так стоял, пока вновь не заиграла медленная музыка. Чуть приоткрыв глаза, направился к выходу из зала, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь показать всем, что обладаю хорошим слухом и чувствую мелодию. Оставалось пройти еще несколько шагов, и вдруг до меня дошло, что на улице темно. Наверняка, звездное небо. Если я посмотрю на звезды, тотчас же задумаюсь, и в мои мысли ворвется Она.

Резко развернувшись на месте, я пошел к барной стойке. И мне показалось… Да, скорее всего, просто показалось, что мужчина, сидящий за одним из угловых столиков, пристально и как будто испуганно смотрит на меня. Он был во всем черном. На черты лица внимания я не обратил, потому что переключил все свои силы на сохранение равновесия.

Юля, знакомая официантка, протирала стаканы и, увидев мое приближающееся тело, улыбнулась. После первой неудачной попытки я все-таки покорил высокий стул. Твердо уперся локтем правой руки в лакированную доску, затем сверху к руке приложил подбородок, расслабил мышцы шеи. Голова немного побалансировала на руке, но удержалась. Девушка вопросительно на меня взглянула, затем отвернулась, долго разглядывала все, что было выставлено за ее спиной — от минералки до абсента. Видимо, решила, что сейчас мне лучше ничего не пить, и продолжила разбираться с чистой посудой. Я и сам заказывать ничего не хотел. Но сидеть молча было не очень удобно, она могла подумать, что парень выпил лишнего, и, набравшись вместе с алкоголем храбрости, пытается навязать свое общество.

— Юля, знаете, я хотел бы с вами поделиться одной историей. Это вымысел, однако, по ней вы можете судить о моем способе восприятия окружающего мира и событий, происходящих в нем… Они меня…

Не смог заметить, как она отреагировала, потому что глаза мои закрылись, но я продолжил.

— Они меня окружили…

Не удержался и все-таки приоткрыл один глаз. Девушка никуда не ушла.

5. Они меня окружили

— Они меня окружили… Часы попросили снять. Ну, конечно, о времени здесь некогда будет и подумать. Блин, до чего же там было холодно. Бросил часы на мокрый песок. Затем поднял их, завернул в носовой платок и вновь положил на песок. Они улыбались. Что еще? Мобильный телефон. Никакого общения. Понимаю… Хотели проверить, могу ли я совершить это в одиночестве, без шанса на поддержку. Телефон на песке. Не нагибаясь, стягиваю кроссовки. Песок не только мокрый, но и холодный. Холодный песок, холодный воздух, холодные взгляды. Если это розыгрыш, то все, я уже поверил, теперь покажите, где вы спрятали камеру. Но нет. Они молчат… Вспоминаю обо всем этом… Как будто сейчас происходит. Расстегиваю пояс и молнию на джинсах. Снимаю и складываю и их тоже на песок. Пояс отдельно. Старая привычка. Футболку тоже снял. Оказывается, тонкая, разорванная на груди ткань все равно спасала от ветра. А теперь… становлюсь на свою одежду. Чувствую под левой ступней. Там. В заднем кармане «Ливайсов». Как же я мог забыть? Просят отойти от моих вещей. В заднем кармане синих брюк из денима осталась моя последняя надежда.

Начинаю злиться. Может, улететь? Но на небе от них не спрятаться. Они везде. Снимаю белье. Зачем мне последняя одежда, если я потерял последнюю надежду? Действительно, очень холодно. Все? Теперь в воду? Один из них качает головой. Подпрыгивает ко мне и тычет двойным хвостом в грудь. Ага. Он прав. На серебряной цепочке еще осталась маленькая вера. Пальцы замерзли, и я никак не могу расстегнуть ее. Пытаюсь снять через голову. Расцарапав мочку уха, все же побеждаю. Вера летит в компанию к надежде. Какая-то зловещая тишина наступила. Всего на секунду. Опять порыв ветра, деревья наверху сцепились ветвями, раскачиваются, наклоняются одновременно. Сошедший с ума ансамбль народного танца, исполняющий сиртаки, стоя вверх ногами. Меня начинают бить. Я даже не могу понять, почему и за что. Недолго. Но очень больно. Последний удар по печени. Падаю на левый бок. Выпучив глаза, дышу, много коротких вдохов и один длинный выдох. Били по всему телу, но чувствую лишь холод песка. Боль они тоже у меня забрали. Еще несколько их десятков появляются из-за огромного камня на берегу. Совещаются с остальными. Я смотрю на это, но не могу анализировать. Лишь записываю на пленку памяти. Один из «новобранцев» подходит ко мне и бьет по голове огромным камнем. Уже не больно. Я смотрю на него. Кто это? Что-то с памятью. Какие-то тени на берегу. Я почему-то лежу раздетый на холодном песке…

Небо. Какое небо? Юля, честно говоря, я не могу вспомнить, какое. Просто небо. Кружочки какие-то ползли. Ну, если хочешь знать, какое было небо… синее. Небо было синее, как небо. Не синее, как море или как джинсы, а именно как небо. И я на него смотрел. А оно никуда не смотрело — у неба нет глаз. А подо мной — «деревянные» деревяшки. А на щеках — почему-то слезы. А они… Я все еще не могу понять, кто это и почему они меня связали. Везут куда-то. Я лежу на полу большой лодки, они ходят и не очень-то старательно перешагивают. А потом они все исчезли. Я закрываю глаза, но это не останавливает качку. Пытаюсь приподняться и посмотреть вокруг. Лодка плывет по небу. По синему небу, отражающемуся в синей воде. И тут только понимаю, что море синее, лишь когда над ним синее небо. А когда небо черное, то и вода черная. А если небо было бы красным или салатным, то и море тотчас стало бы… Или наоборот? Может, это море отражается в небе? Море. Небо. Меро. Нобе. Мебо. Норе. Мобе. Неро. Я перебирал в голове варианты. И когда дошел до последнего, вдруг почувствовал острое жжение в груди. Долго тлевшая там любовь вспыхнула, осветила и небо, и море умирающим светом и погасла. Все погрузилось во мрак. Я лежал на дне лодки. Один. Небо сорвалось вниз и утонуло в море, больно ударив при этом меня по лицу. Начался ливень.

И много дней лил дождь. И ночей. И рыбы выпрыгивали из воды, и я ловил их. Но не поймал. Днем за тучами пробегало солнце, ночью — луна и звезды. Я их не видел, но знал, что они там. Было ли за тучами небо, я не знал. И меня это, в общем-то, не очень и интересовало, за эти дни я столько раз употреблял слово «небо», что уже не совсем четко понимал значение четырех стоящих в определенном порядке букв. «Н»… «Е»… «Б»… «О»… У меня не осталось ничего, тогда какой смысл называть столько вещей? Я могу называть небо пивом. Что от этого изменится? Так вот, было ли за тучами пиво, я не знал.

Я рассматривал свое тело. На нем были царапины и порезы, синяки и ушибы. Меня били? Удивительно, даже мочка левого уха была чуть разорвана. Я копошился в лодке и что-то бормотал. А потом слова стали складываться в какие-то сочетания. И я запел. Но все слова в этой песне были глупыми. О пиве почему-то. Десяток дурацких куплетов, чередующихся с идиотскими припевами. Неужели все, что со мной осталось, это пиво? Ах, да… Это же небо. А что такое небо? Вот море. Я понимаю, это вода, заполнившая огромные впадины на земной поверхности. Земля — это другая часть, которая не покрыта водой. Воздух я тоже понимаю. Земное притяжение удерживает возле поверхности планеты смесь газов. Огонь — результат горения, быстропротекающей химической реакции при участии кислорода. А небо?.. Это ведь космос, который мы видим сквозь воздух. Или, скорее, не видим из-за воздуха. Это одежда, которая скрывает обнаженное тело. Слова, искажающие мысли и чувства. Реальность, прячущая гиперреальность. И мы не можем обходиться без одежды, без слов, без неба.

И вдруг в одну секунду, которая и секундой-то не была, я почувствовал… Я лежал без одежды, заменяя слова, теряя их. И вот на мгновение, лишившись всех слов, я проник взглядом сквозь небо. Как будто раскрыл ставни в старинной усадьбе, и золоченая мебель впервые согрелась солнечным светом. Раскрыл створки жемчужной раковины. Я увидел то, что не описать словами, не показать жестами, что я сейчас уже не могу представить. Я увидел лицо. Неизвестное и очень знакомое мне. Как младенец, впервые смотрящий на мать широко раскрытыми глазами, впервые видящий ее лицо, хотя до этого был девять месяцев неразрывно с ней связан. Изображение перевернутое, как и весь мир, но он смотрит на нее и реагирует на ее улыбку! Как?! Ведь он еще не может понимать, что это улыбка. Что есть такое слово «улыбка». Что это один из мимических символов. Он пропускает ее в себя без слов. Так и я. Увидел лицо, которое мне «улыбнулось». И я «улыбнулся» ему в ответ.

Лодка наткнулась на что-то и застыла. Я приподнялся на локтях. На берегу, на белом песке лежала моя одежда. Я спрыгнул в воду. Теплую, прозрачную. Вышел на сушу. Песок был мокрый и теплый. Вокруг одежды и вещей были следы. Только мои следы. Начал неторопливо одеваться. Никого из «тех» рядом не было. Впрочем, их и раньше не было. Я придумал их сам, когда пытался лишить себя веры, памяти, надежды, стыда, любви. У меня никто ничего не отбирал, я ничего не терял и не забывал. Мои же собственные мысли с раздвоенными хвостами воевали с моим сознанием и разумом. Я оставил все на берегу, чтобы улыбнуться Ему. А теперь вновь надевал это на себя. Ко мне вернулись боль и нежность, джинсы и время, вера и необходимость называть небо небом, а не пивом. И я продолжил жить. Или начал… Но вдруг кто-то хлопнул меня по плечу…

6. В ответе за…

Я медленно повернул голову. Возле меня стоял Дима. Он вновь хлопнул, на этот раз уже по спине, и недоверчиво качал головой.

— Ты чего это тут слюни пускаешь? Совсем что ли поплохело?

Подошел к стойке и спросил официантку:

— Юленька, он вас не обижал?

— Что вы. Наоборот, вел себя предельно вежливо. Вот только никак не могу понять, о чем он там лопочет. Кажется, пиво заказывает, вот только все не определится, какое. С мыслями собирается.

— Может, хватит тебе уже пива? — Дима забрался на такой же высокий стул и, подмигнув девушке, взял меня за запястье. Прикрыл глаза, пошевелил губами, затем засучил рукав и посмотрел на свои часы. — Пульс, кажется, есть. Так. Ну-ка, больной, покажите язык. Мне было все равно. Высунул язык, при этом мучительно копался в своей памяти, пытаясь вспомнить, о чем я только что рассказывал официантке. Неужели и правда, пиво заказывал? Мне казалось, что я про небо говорил…

— Дима… Небо… Давай посмотрим…

— Вот. Наконец-то, здравая мысль, ну, пойдем подышим, тебе, кажется, давно пора освежиться. А то ты и правда… Слезай.

Я не сопротивлялся, когда он, придерживая за локоть, повел меня к выходу. Куртки из гардероба мы не забирали. На улице было довольно тепло, хотя настоящая весна началась лишь сегодня утром. Мокрая от пота рубашка прилипла к спине, ступни горели после моих шаманских плясок, руки вначале бесцельно болтались возле тела, затем я спрятал их в карманы. Мы молча проходили мимо матовых витрин закрытых на ночь магазинов, тяжелых черных иномарок, припаркованных вдоль всего тротуара, сверкающих призывных вывесок залов игровых автоматов. Я пинал пустой картонный пакет из-под сока. Весна разбросала по всему городу сморщенные и грязные, стремительно тающие снежные сугробы. Она превратила светлое в темное, выдохнула в воздух ядовитую эссенцию, которая отравила всю мою оборонительную систему. Теперь я был беззащитен перед любым вторжением. Ледяной колпак, скрывающий эмоции и чувства, разваливался на части, его осколки вонзались в истончившуюся ткань моего безразличия и кромсали ее на куски.

Не люблю весну. Она несет с собой перемены. В природе, людях, во мне. Зима и лето стабильны, экстремальны и жестки. Весна и осень пропитаны податливостью и мягкостью — это самое страшное их оружие. Зимой и летом я внимательно вслушиваюсь в прогнозы погоды. Меня интересует, насколько будет холодно или жарко, помешает ли снегопад или ливень сходить на каток либо позагорать на берегу реки. А что может быть бесполезнее, чем прогноз погоды осенью? И завтра, и послезавтра, и через неделю на улице будет осень. Опавшее солнце под ногами и нежелание одеваться теплее. Холодный вечер в темном парке. Забрызганные грязью номера машин. Уснувшие на ходу пешеходы и вечный желтый пульс светофора. Также и весной — въедливый запах горящей прошлогодней пожухлой травы, зимние куртки со снятой подстежкой, в которых и жарко, и холодно одновременно, нехватка витаминов в помыслах и желаниях, раскрытые окна квартир, из которых доносятся забытые за время зимы звуки жарящейся яичницы или включенного на полную громкость радиоприемника.

Я вспоминал зиму. То ощущение уверенности в морозном утре, когда, обматывая шею шарфом и плотно зашнуровывая ботинки, я заранее предвидел холодную встречу. Зимой выходишь во двор, люди не обращают на тебя внимания, спеша по своим делам, автомобили прогревают моторы, окутывая теплым дыханием водителей, в воздухе кружатся застывшие капельки влаги. Пресная соль, придающая вкус всем зимним дням. Она впивалась в мое лицо. Большая их часть отражалась от кожи и падала за воротник. Кое-что оставалось на поверхности, превращая лицо в снежную маску. Но самые острые кристаллики продолжали движение до тех пор, пока не встречались с моими мыслями. Соприкасаясь с наиболее горячими, превращались в пар. Его я выпускал изо рта.

Дима шел рядом и курил, из его ноздрей клубами валил серый дымок. Он был полностью поглощен этим процессом: затягивался, при этом кончик сигареты вспыхивал в темноте, делал ровно три шага и, плотно сжав губы, выпускал из носа дым. Я посмотрел наверх. Пепельные тучи застилали небо, в редких синих прогалинах можно было разглядеть самые яркие звезды. Тучи, без всякого сомнения, были следствием Диминого курения. Звезды, скорее всего, — отражения огонька на краю сигареты. Вселенная как пассивный курильщик. Не источник наших болезней, а пострадавший. Она впитывает в себя все наши радости и разочарования, улыбки и ухмылки, мечты и проклятия. Безропотно принимает нас такими, какие мы есть или какими хотим казаться. Она не верит в нас, она нам доверяет. Доверяет так, как мы иногда доверяем совершенно незнакомым людям: случайным попутчикам в поезде, собратьям по несчастью в очереди к стоматологу, людям, с которыми познакомились в интернете и никогда не увидимся. Вселенная ничего не скрывает, позволяет нам познавать ее. Мы иногда пытаемся это сделать, и единственная преграда, которую при этом встречаем, — наша собственная глупость. «Мы в ответе за тех, кто нам доверяет». Так, наверное, в начале двадцать первого века можно перефразировать Экзюпери.

Мы дошли до перекрестка, не сговариваясь, развернулись и двинулись по направлению к заведению, в гардеробе которого висела моя куртка. Я чувствовал, что без верхней одежды мне становится все менее и менее комфортно. Не хватало еще заболеть в первые дни весны. С другой стороны, мысль поваляться дома с температурой у телевизора с дневными ток-шоу прельщала своей безответственностью: болеешь, все тебя жалеют и стараются не нервировать. Но, к сожалению, я уже давно не студент и не школьник. И если заболею, то придется утром встать еще раньше обычного, чтобы зайти в аптеку, купить тонны таблеток и весь день поглощать эти медикаменты под неодобрительные взгляды коллег: «Чего это, мол, пришел? Заразить нас всех хочешь?». Тем более, завтра воскресенье, и если весь выходной поддаваться простуде и ничего не делать, то следующая неделя рискует превратиться в самый настоящий ад — жар, боль, кипящая смола.

— Как ты считаешь, мне стоит написать книгу? — я удивился, услышав произнесенные мною же слова. Даже как-то не по себе стало. Сейчас мой друг подумает, что я иду рядом с ним и думаю только о том, чтобы прославиться. Совсем недавно, когда он ушел с перспективной работы в налоговой инспекции, поступил в аспирантуру и занялся наукой, я упрекал его в этом. Не скажу, что этот поступок меня очень удивил — он часто говорил, что его истинное призвание формулы и графики. Но это произошло так неожиданно, что, когда он мне сообщил по телефону об этом, я выпалил первое, что пришло в голову.

Дима не обиделся, просто сказал, что я дурак, и повесил трубку. Перезванивать я не стал, слишком хорошо его знал — наверняка, не придал моим словам значения, мы часто спорили и смеялись друг над другом, при этом никогда не ссорились. Ну, или почти никогда.

На сей раз он ничего не ответил. Это меня немного обидело, и я повторил вопрос, немного поменяв порядок слов в предложении:

— Начинать мне писать книгу или нет, какое твое мнение?

Дима остановился возле зеркальной витрины. Посмотрел на свое отражение. Вздохнул, вновь попытавшись поправить прическу. Затем, не поворачивая ко мне лицо, тихонько засмеялся:

— Не волнуйся ты так, сейчас заберем нашу одежду, вызовем такси, через час будешь дома.

Наваждение какое-то. Как будто сговорились и всем своим видом показывают мне, как сильно я напился. Надо было утром посмотреть в гороскоп — наверняка, не мой день, но утром я был слишком отвлечен…

На самом деле я не очень-то и верю в гороскопы. Потому что однажды видел, как их составляют в редакции солидной газеты. Первые три-четыре знака ответственная за рубрику взяла в прямом смысле с потолка — долго всматривалась в пластиковые панели (может, обладала даром проникать взглядом через бетонные перекрытия и воочию наблюдала расположение звезд?), однако с оставшимися возникли проблемы. Не долго думая, она сходила в архив, принесла подшивку газет за позапрошлый год со своими же прогнозами и, меняя знаки местами,
быстренько договорилась со звездами.

Я посмотрел на свои ладони, пытаясь найти то самое пересечение линий, которое перечеркнуло мне этот день. Одна из линий, самая длинная, раздваивалась. Что это может означать? Когда-то я придумал историю про человека, у которого была очень короткая линия жизни. Он каждый день ждал смерти. Но она все не наступала. Тогда он решил перехитрить судьбу и удлинить себе линию жизни. Взял лезвие и продлил ее на сантиметр. Этого ему показалось мало, и он еще чуть-чуть провел по ладони лезвием. Но и эта длина его не удовлетворила. Попытался продлить еще немного, неудачно дернулся, и лезвие скользнуло вдоль ладони до самого запястья. Он смотрел, как кровь хлещет из перерезанной вены, и думал о том, что судьбу обмануть невозможно, и линия не зря была короткой.

Мы уже были возле входа в диско-бар. На ступеньках стоял высокий мужчина в черном пальто. Он смотрел куда-то поверх наших голов, затем опустил взгляд, увидел меня, спрыгнул и подбежал к нам (я заметил, как сжались кулаки у моего приятеля). Казалось, что мужчина боролся с желанием схватить меня за воротник, но он стоял в двух метрах от нас и всматривался в мое лицо. Затем скорчился в злой гримасе и с каким-то надрывом в голосе отрывисто прокричал, практически прокаркал:

— Хватит! Хватит уже! Оставьте меня в покое.

Развернулся на каблуках и торопливо зашагал по темной улице, засунув руки в карманы пальто. Мы смотрели ему вслед. Дима хотел было броситься за ним, затем прошептал:

— Сумасшедший какой-то. Ты знаешь его?

Я покачал головой. Мужчину этого я видел впервые. Хотя… Кажется, это он сидел за столиком и смотрел на меня. Только тогда в нем было больше страха, чем ненависти. Непонятной для меня, колючей, ледяной ненависти.
Мы вошли внутрь.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 22744 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode