шо нового

Предмет любви
 
14:12/01.07.2007

Ночь

В последний раз такая длинная ночь была отмечена в Петербурге в тот самый год, когда маленький Саша Пушкин замёрз по пути из Царского Села в Старую Деревню, а Лев Толстой лишился половины своей бороды, вырванной злым чухонским ветром. В ту ночь мёртвая чудь всплыла со дна своего озера и, вооружившись тевтонскими рогатыми вёдрами, разграбила пристанционный продуктовый ларёк. Неизвестная баба родила тогда в Лахте килограммовый пакет гречи. Крейсер Аврора сбросил в ту ночь старый свой корпус, и можно было видеть, как в прозрачном его чреве копошатся бледные волосатые большевики. Слепые подземные крысы отвлеклись на полтора часа от лизания кислого контактного рельса, образовали на площади Мужества свинью и всех победили.
И много ещё произошло в ту ночь чудных и страшных происшествий, которым не осталось ни свидетелей, ни свидетельств. И лишь мертвецкий нафталиновый запах напоминает о них до сих пор на некоторых станциях подземной железной дороги.

Концлагерь

При идеальном мироустройстве спать ночью запрещается. Если человека застали за тем, что он спит ночью, его немедленно сажают в Концлагерь.
В Концлагере каждое утро этот человек должен приходить ровно в семь часов утра на работу и восемь часов подряд вращать Ручку. Ручка торчит из стены, с обратной стороны гайка. Если человек опаздывает на работу хотя бы на одну секунду или плохо вращает Ручку, то его тогда из Концлагеря прогоняют на все четыре стороны и назад даже не просись. Если же он вращает Ручку хорошо, то его переводят на повышение, где нужно вращать уже две Ручки в разные стороны и с разной скоростью.
Кроме того, этому человеку выделяют жену и квартиру на девятом этаже. Других квартир в Концлагере не бывает. В этой квартире человек обязан прибить полочки, а жена его должна наварить борща. Если придёт проверка, а человек не прибил полочки или жена его не наварила борща, их обоих тоже прогоняют из Концлагеря.
Ещё человеку выделяют Участок, где он обязан растить Корнеплоды. Никаких надземных растений не разрешено, и если заметят на участке хотя бы один зелёный листик, участок отбирают и отдают соседу. Расположены все участки в пяти минутах ходьбы, но добираться до них пешком запрещено. Можно только на трёх электричках, потом на двух автобусах и ещё час с сумками через пашню. Без сумок не разрешается.
Если человек за десять лет не нарушил ни одного правила, ему позволено завести Свыню и заботиться о ней, пока Свыня не помрёт. И о детях её заботиться, и о родственниках всех, пока они тоже не помрут. Если человек дождётся, когда умрёт Свыня и все её родственники, и только потом умрёт сам, про него говорят, что святой был человек, труженик, Царствие ему Небесное. А если не дождётся, то ничего не говорят — похоронят молча, водки выпьют и разойдутся по домам.

План Спасения № 1

Людей необходимо уничтожать. От них уже просто житья никакого не стало: в метро сесть некуда, в магазинах не протолкнёшься, семечками всё заплевали.
Люди расхватали все прекрасные вещи: зайдёшь в магазин, а там остались одни картонные сосиски и кособокие пиджаки. Даже продавцы уже спохватились: на те вещи, которые им самим нравятся, они специально ломят такие цены, чтобы никто не купил.
И главное, нет от них никакого спасения.
Запрёшься у себя в квартире, так нет: звонят, сволочи! В дверь, по телефону, в пять утра, сорок восемь звонков. «Да!!! Алло!!!» — «Что новенького?» — спрашивают. Всех уничтожать. Чтобы от людей убежать, нужно сначала полчаса в метро на эскалатор проталкиваться, потом слушать в электричке два часа про пластмассовые чудо-верёвки и ещё час через бурьян в самую чорную чащу прогрызаться, чтобы выйти, наконец, на поляну. А там уже насрано, в самой середине. И бутылка от кока¬колы.
Пустыня, джомолунгма, антарктида, луна — нигде нет спасения. Вылезут и бутылочку спросят. Или как дела.
Поэтому — уничтожать.
Для начала нужно всем желающим раздать автоматы и сказать, что им ничего не будет.
Уже через день половина начальников, зятьёв, тёщ, свекровей и тамбовских родственников будет валяться в лесопосадке. Трамваи утопить, метро засыпать, нечего шастать туда¬сюда, пусть дома сидят, детей воспитывают как следует, а то все стены хуями изрисовали уже.
Отключить воду. Когда спросят, где вода, ответить: «Выпили. Сами знаете кто».
Бани взорвать, сказать, что чеченцы. Электричество отключить, сказать, что хохлы.
Через неделю ещё живых собрать на площади и рассчитать на первый¬четвёртый. Первых­¬вторых расстрелять на месте, третьих объявить сраным говном, четвёртых — сверхчеловеками.
Сраное говно поселить в бараки и кормить червивым горохом. Сверхчеловеков поселить в Кремль и Эрмитаж и кормить одними устрицами. В туалет не выпускать. Каждую пятницу проводить среди сверхчеловеков розыгрыш лотереи. Кто выиграл, того уничтожать.
Установить полную диктатуру. Диктатора назначать по понедельникам из сраного говна. В воскресенье вечером расстреливать. С вечера воскресенья до утра понедельника — полная анархия. Все ебут всех. Кого не ебут, того уничтожать. В шесть утра все на работу.
Через год оставшихся посадить в баржу и утопить.
Выйти на поляну, проверить — если опять насрано, всё повторить.

Путь Джидая

Вот, предположим, идёт по улице Джидай. Такой, знаете, средней руки Джидай, не очень выдающийся. Тут, конечно же, на него валятся сверху Мудаки. Джидаю же никогда не дадут просто так куда¬то дойти. Он роется по всем карманам в поисках Светового Меча, наконец находит его в заднем кармане штанов. А Меч весь грязный, в табачных крошках, внутрь его набились какие­¬то сломанные сигареты, мятые билеты и жетон на метро. Пока он всё это выковыривает, Мудаки его, конечно, уже убили.
Из всего этого, помимо прочего, следует, что настоящим Джидаем можно быть только в Идеальном Мире, где нет сломанных сигарет, жетонов на метро, да и самого метро тоже нет. В нашем мире, если Джидай начнёт скакать как ебанутый со своим мечом, он непременно поскользнётся на собачьем говне или запутается в трамвайных проводах, а это для Джидая очень позорно.

***
Между прочим, однажды Джидаи чуть было не создали Идеальный Мир на Земле.
Во всяком случае, уже к восемьдесят четвёртому году прошлого века на всей территории бывшего Советского Союза, кроме Москвы, были уничтожены ненужные для Просветления предметы, как то: колбаса, сливочное масло, электрические лампочки, постельное бельё, стиральный порошок, гречневая крупа и пластинки Аллы Пугачёвой. Зато вместо них появилась очень полезная для Просветления андроповская водка. В Москве, кстати сказать, колбаса, пусть и варёная, была всегда, поэтому Москва так навсегда и осталась бездуховным корыстным городом, навсегда чуждым всякого Просветления.
И вот, когда уже можно было объявлять Коммунизм, некоторых Джидаев задушила вдруг Жаба: это что же, значит, получается — что ни у кого не будет денежек? Ну, это ладно бы, что ни у кого, но ведь и у Джидаев тоже, что ли, не будет денежек? Да ещё и тем, кто не Джидаи, а совсем наоборот, тоже, что ли, каждому по потребностям?
Нет, так не годится, сказали эти Джидаи и убили Андропова. А вместо него посадили Горбачёва, который был только наполовину Джидай и поэтому сам не знал, чего хочет.
Вот и стали у нас опять капиталистические джунгли, и человек человеку волк, и кто первый встал, того и тапки.
Ельцин был когда­то очень продвинутый Джидай, но он давно потерял по пьянке свой меч и всё ему с тех пор стало похуй.
Остальные Джидаи занялись кто чем: кто­¬то наворовал себе столько, что вообще уже ничего больше не хотел, кто­¬то подался в талибан, а остальные потихоньку продавали Россию — не для того, чтобы разбогатеть, а просто так: стыдно ведь смотреть на то, что со страной сделали, пусть лучше её вообще не будет.
А Чубайса вообще никуда не брали — ни на Светлую сторону, ни на Тёмную, потому что он Рыжий. Чубайс тогда приказал, чтобы ему отрезали голову и вместо неё надели Чорный Шлем. После этого он стал уже не Рыжий, но из¬под шлема ему не видно ничего, и он стал думать, что раз ему не видно, то и другим ни к чему. И всё электричество выключил.
В конце концов, оставшиеся Джидаи собрались и договорились: пригласить такого человека, чтобы был вообще не Джидай. То есть совершенно не Джидай, но зато справедливый, и пусть он будет Президентом, а Джидаи будут ему подчиняться, потому что ясно же, что у самих у них ничего хорошего не выходит.
Нашли такого человека. Совсем не Джидай, абсолютно. Тихий, не скачет. Подойдёт только иногда к какому-нибудь Джидаю и скажет вежливо: «Сдайте, пожалуйста, ваш меч». Джидай сдаст, конечно, договорились ведь. Тогда Президент ему опять говорит вежливо: «А теперь идите, пожалуйста, нахуй». И уходит бывший Джидай на какую¬нибудь позорную должность — в банк там или в акционерное общество председателем.
А Президент собирает мечи в особый ящичек и иногда вечерами перебирает их, рассматривает внимательно — всё надеется найти там секретную кнопочку, от которой из меча выскакивает луч.
Но нет там нигде кнопочек, там всё как­то по¬другому устроено.
Да и ладно. Всё равно Президент сделает всё как надо. Идеальный Мир он, конечно, не построит, но отдельную справедливость там, где нужно, установит. Если не так, то эдак, не с первого раза, так со второго, не спереди, так сзади. Тихо и не спеша, без зла и без особых искр, хорошую такую, неотвратимую, как бледная и незавидная наша судьба, Справедливость.
Настоящее Айкидо
Сейчас уже нет Настоящего Айкидо. В наше время айкидо называется, когда два мудака лупят друг друга пятками в челюсть, или ломают друг другу суставы, или не знаю, чем они там ещё занимаются, не видел никогда.
А Настоящее Айкидо — оно было совсем другое. Оно заключалось в том, чтобы победить Неприятеля так, чтобы самому не сильно напрягаться. Для этого даже не обязательно с этим Неприятелем встречаться.
Ну вот, например, идёт к вам Неприятель с топором, чтобы вас зарубить нахуй. А вы живёте в таком месте, что пока Неприятель к вам шёл, он два раза на говнище поскользнулся и в это же говнище ещё и мордой въехал. И отрубил себе от злости палец. Кто победил? Вы, конечно, победили и даже, может быть, про это не узнали. Это и есть самая правильная победа.
Или ещё, допустим, Неприятель решил послать вас по¬всякому нахуй. А у вас мобила отключена за неуплату и телефон тоже дома отключен за неуплату, а дверь вы никому не открываете, потому что заебали уже — ходят и ходят. Неприятель в вашу дверь звонил¬звонил, барабанил­¬барабанил, ну и прокусил себе от злости руку. А вы опять его победили.
Ну или ладно, пришлось вам всё¬таки выйти на это татами, или как оно там у них называется. И Неприятель тоже вышел, рычит. А вы стоите такой, знаете, босенький, руки в цыпках, носом шмыгаете. Неприятель как на вас посмотрел, так сразу и вспомнил детство своё босоногое, речушку, карасика, мормышку, поплавок из пробки, маму старенькую, которой уж лет пять не звонил, да и заплакал. Махнул на вас рукой и пошёл домой. А по дороге объелся, как в детстве, мороженым, захворал да и окочурился.
А вы опять, как всегда, победили.
Другое дело, что нет уже больше таких Мастеров Настоящего Айкидо, пропали все куда¬то.
На иного посмотришь — вроде бы и Мастер, но всё равно однажды не уследил, расслабился, задумался, — ну вот уже и валяется на татами с топором в спине и три раза нахуй посланный.

Блядь

Клавдия Ивановна была страшная блядь.
Бывало, бухгалтер Василий Андреевич подойдёт к ней после работы, ущипнёт: «А не предаться ли нам, любезнейшая Клавдия Ивановна, плотской любви?» Клавдия Ивановна от такой радости тут же валится на стол и вся пылает. А Василий Андреевич в штанах пороется, вздохнёт, очёчки поправит: «Пошутил я, Клавдия Ивановна, вы уж не обессудьте. У меня же семья, дети, участок. Приходите лучше в гости, я вас икрой баклажановой угощу, сам закатывал». — «Дурак вы, Василий Андреевич, — отвечает Клавдия Ивановна, вся красная, неудобно ей. — И шутки у вас глупые. У меня у самой этой икры сорок две банки. Подумаешь, удивили».
Ещё Клавдия Ивановна часто водила к себе домой мужчин. Ей было всё равно — хоть кто, хоть забулдыга подзаборный, никакой в ней не было гордости.
Приведёт такого, чаю ему нальёт. А он сидит на табуретке, ёрзает: «Может, по рюмочке, для куражу?»
Ну, нальёт она ему водочки в хрустальную рюмочку и огурчик порежет. «А вы что же не выпиваете?» — спросит мужчина. «Ах, я и так как пьяная», — отвечает ему Клавдия Ивановна низким голосом, и грудь у неё вздымается. Мужчина прямо водкой поперхнётся и, пока Клавдия Ивановна постель расстилает, залезет он в холодильник и всю остальную бутылку выжрет без закуски. Вернётся Клавдия Ивановна в прозрачном розовом пеньюаре, а мужчина уже лыка не вяжет. Дотащит она его до кровати, он ей всю грудь слюнями измажет и захрапит.
Таких мужчин Клавдия Ивановна рано утром сразу же прогоняла, даже оладушков им не испечёт.
Однажды Клавдия Ивановна даже пошла давать объявление в газету. Так, мол, и так, хочу мужчину. Вот до чего довела блядская её натура.
А в газете сидит тоже женщина, но немного помоложе: «Нет, — говорит, — у нас культурная газета, мы такого объявления дать не можем».
«А какое можете?» — интересуется у неё Клавдия Ивановна. «Ну, какое… — задумывается та. — Женщина ищет высокооплачиваемую работу… Женщине нужен спонсор…» — «Это что же, — удивляется Клавдия Ивановна, — за это ещё и деньги брать? Да нет, я же просто так, задаром». — «Что? — удивляется женщина из газеты, — задаром? Неужели так приспичило?» И смотрит на Клавдию Ивановну с отвращением: вот, думает, блядь какая! Саму­¬то её главный редактор по пятницам прямо на ковролане ебёт, а она ничего, зубы стиснет и терпит, потому что детей­то кормить надо. Работу где сейчас хорошую найдёшь? Да и редактор, в общем­¬то, неплохой, не извращенец какой­¬нибудь.
«Нет, — говорит, — вы, женщина, лучше ступайте себе подобру­¬поздорову, не приму я от вас никакого объявления».
Так и ушла Клавдия Ивановна из газеты ни с чем.
А по дороге домой напал на неё сексуальный маньяк.
Выскакивает он из кустов, плащ распахивает: «Ха!» — кричит. «Ах! — восклицает Клавдия Ивановна. — Глазам своим не верю!» — «Это Хуй! — говорит маньяк. — И сейчас я этим Хуем буду вас по¬всякому насиловать!» — «Ах, по¬всякому!» — совсем уже млеет Клавдия Ивановна и падает в обморок.
Приходит она в себя, а маньяк рядом стоит: «Что это вы тут в обморок валитесь, — спрашивает он её строго. — Я бесчувственное тело не могу по¬всякому насиловать». — «А какое тело вы можете насиловать, мой зайчик?» — спрашивает Клавдия Ивановна и стягивает рейтузы.
Маньяк от этих рейтузов совсем сник. «Нет, — говорит, — вы уж идите, женщина, только не рассказывайте про меня никому, а то подкараулю и убью зверски».
«Да что вы, — отвечает Клавдия Ивановна и сумочку подбирает. — Зачем мне рассказывать. Пойдёмте лучше ко мне, я вас чайком напою. Замёрзли тут, наверное, в кустах, в плащике­¬то на голое тело. Ещё простудитесь».
Привела она его к себе домой, напоила чаем с яблочным пирогом, рюмочку налила и всё смотрит с надеждой: может, насиловать начнёт? А он пригрелся и на жизнь свою маньяческую жалуется: как одна женщина его дихлофосом обрызгала, как подростки на дерево загнали…
Пожалела его Клавдия Ивановна, дала ему кальсоны отца своего покойника и постелила ему в зале. Всю ночь прислушивалась: не подкрадывается ли? А он посапывает, спит как убитый, видно, и правда несладкая у маньяков жизнь, намаялся.
Утром маньяк снова было засобирался к себе в рощицу, но вдруг раскашлялся, температура у него поднялась, видать действительно простыл совсем. Клавдия Ивановна напоила его чаем с малиной, дала аспирину и строго-настрого приказала лежать под одеялом. Замочила его плащик в тазике и на работу пошла, будь что будет. Ограбит — значит, судьба её такая.
Возвращается она вечером, волнуется — а как правда ограбил? Нет, стоит маньяк на кухне в кальсонах и жарит себе глазунью. «Извините, — говорит, — я тут пару яичек у вас позаимствовал, кушать очень хочется». —«Ой, да что вы! — всплёскивает тогда руками Клавдия Ивановна. — Да там же супчик в холодильнике нужно разогреть! И мясо по¬французски я сейчас в чудо¬печке поставлю. Яичница — это что за еда!»
Так и прижился у неё маньяк. Оказался он мужчиной неплохим, положительным. Полочки на кухне сделал, мусор выносит, на базар за картошкой ходит. Одна беда — никак он себя как мужчина больше не проявляет. Клавдия Ивановна уж и так, и эдак: из ванны будто случайно промелькнёт, тесёмочка у неё с плеча упадёт, котлетки ему накладывает и бедром заденет. А тот только загрустит, и всё.
Однажды Клавдия Ивановна подсмотрела, как он надел старенький свой плащик на голое тело, встал перед зеркалом, распахнул и шёпотом «Ха!» говорит. Посмотрел он на себя внимательно, вздохнул, надел кальсоны и пошёл выносить мусор.
А как­¬то раз маньяк говорит: «Вы уж извините, Клавдия Ивановна, но чувствую я зов своей маньяческой натуры. Должен я немедленно пойти в рощу и кого¬нибудь по¬всякому изнасиловать». — «Ну, меня изнасилуйте», — предлагает Клавдия Ивановна. «Что вы, что вы! — говорит маньяк. — Я вам так обязан, вы столько для меня сделали. Что я, зверь совсем, что ли?»
Скинул он кальсоны, вытащил из шифоньера плащик и ушёл.
Клавдия Ивановна весь вечер проплакала, а потом заснула. «Всё равно вернётся, — думает. — Проголодается и вернётся».
Но маньяк так и не вернулся. Старухи на лавочке рассказывали, что будто бы в роще нашли удавленника — голого мужчину в плаще. Но эти старухи и не такого наплетут. Им лишь бы языки чесать.

В самые горькие минуты своей жизни забывает человек вопросы, которые казались ему такими важными ещё вчера, и остаются лишь те из них, на которые всё равно однажды придётся дать ответ: «Кто ты?», «Где ты?», «Откуда ты?», «Зачем ты?».
И милиция, как базисная и примитивнейшая субстанция бытия, задаёт всякому, попавшемуся к ней в руки, именно эти простые и важные вопросы.
И человек потрясён: не может он дать ответа! Даже такого ответа, который удовлетворил бы, нет, не вечность, а хотя бы вот эту милицию. «Боже мой! — думает человек. — Я никто! Я нигде, ниоткуда и никуда! Я ни для чего! В тюрьму меня! В камеру! И — по яйцам меня, по почкам, и воды не давать, и поссать меня не выпускать! Ни за что!»
И милиция, даром что примитивнейшая субстанция, сокровенные эти желания немедленно угадывает и исполняет все до единого. Простыми словами и движениями убеждает она человека в том, в чём не смогли его до того убедить ни Иисус Христос, ни исторический материализм: что червь он и прах под ногами, что винтик он кривой и гвоздик ржавый, и тьфу на него и растереть уже нечего! И по еблищу ему, которое разъел на всём дармовом, незаработанном, незаслуженном и неположенном. И забывает человек гордыню свою вчерашнюю непомерную, и лепечет: «Товарищ сержант…» А товарищ сержант его дубинкой по рёбрам и сапогом под жопу. И лязгает дверь, и засыпает тварь дрожащая, права не имеющая.
Да и хуй с ней.

Корюшка

Рыба Корюшка одновременно относится к осетровым и лососевым, являясь при этом ближайшей родственницей форели. Кроме того, рыба Корюшка — это не совсем рыба: она частично является также овощем, точнее огурцом.
Рыба Корюшка мечет попеременно красную и чёрную икру во время полёта, так как она является также Летучей Рыбой. Хотя следует признать, что летает она не очень высоко и довольно медленно. Икру рыбы Корюшка нельзя купить ни за какие деньги, потому что её сразу же уносит ветром в поля. Следующей весной икра даёт обильные всходы, и семена ползут в Ладожское озеро, где и превращаются собственно в рыбу Корюшка.
Кроме того, рыба Корюшка нерестится в Индийском океане, но обратно ни один малёк не доплывает, и поэтому всё потомство гибнет совершенно полностью.
Есть рыбу Корюшка можно только в Петербурге. В других местах, например, в Финляндии, она становится смертельно ядовитой. Кроме того, вне пределов Петербурга рыба Корюшка совершенно меняет внешний вид, живёт в основном в мусорных баках и отличить её от крысы может только специалист в лабораторных условиях.
Рыба Корюшка, выращенная в неволе, не содержит ни одного грамма белков, жиров или углеводов — одна чистая целлюлоза, есть нельзя. Можно делать бумагу, но это экономически очень невыгодно.
И если вам вдруг стало скучно жить в городе Петербурге, нужно сделать так: зайти в трамвай с какой­нибудь знакомой и громко ей сказать: «Я вот эту корюшку не понимаю — дрянь какая¬то, а не рыба — минтай и то лучше».
После этого можно смело идти домой — там уже будет интересно.
Во­первых, вы узнаете, что вас уже ограбили до нитки, а то, что не вынесли, полили подсолнечным маслом; во-вторых, у вас отключили горячую воду, принесли счёт за переговоры с америкой на тысячу восемьсот долларов и отрезали электричество. Поэтому вы не сможете включить петербургское телевидение и посмотреть по нему сюжет про то, как вас полчаса назад отпиздили в подворотне.
Между прочим, петербургское телевидение — самое удивительное телевидение в мире. Пока во всём остальном мире показывают взрывы и землетрясения, по петербургскому телевидению передают в последних известиях такую новость: один, значит, боцман привёз из плавания попугая, назвал Кешей. А в доме боцмана как раз отключили отопление. Боцман, чтобы попугай не мёрз, поит его из чайной ложки водкой. Есть такая опасность, что попугай скоро станет алкоголиком.
Или вот ещё: два бомжа поженились — один бомж мужчина, а другой бомж женщина. У них берут интервью, бомжи показывают электрическую плитку, которую установили на чердаке.
Каждая новость занимает ровно пятнадцать минут, поэтому больше ни про что рассказать не успевают, даже про погоду. Что, наверное, и правильно — дрянь, а не погода, два раза в год бывает хорошая, но тогда даже телевидение не показывает, потому что все на улицу выбегают пялиться.

Негры

Царь­пётр был Негр. И жили в то время в Петербурге одни Негры, так получилось.
Единственные, кто тогда были не Негры — это немцы и голландцы. Негры ими брезговали, говорили, что от них кислятиной воняет, поэтому селили их отдельно — на васильевском острове.
Чтобы приезжие не задавали идиотских вопросов, мол, почему вы такие чорные, Негры капали своим детям в нос особые отбеливающие капли. Иногда, правда, если дети были сильно сопливые, капли действовали плохо, и дети получались коричневатые, наподобие Пушкина. Тогда это дело сваливали на Арапа, будто бы это он виноват. Потом стали сваливать на Пушкина. Ещё потом, уже при коммунистах, когда почти все Негры переехали в Москву, стали говорить, что дети коричневые из¬за университета патриса лумумбы.
Сейчас все эти негры живут в Москве между станциями метро южная и пражская, женятся они только между собой. Ещё несколько семей живут возле станции электрозаводская, но мало.
Белых людей они не переносят. Хуже белых людей для них только те Негры, которые понаехали из Африки или Америки. Они их называют черножопыми.
Работа в Москве у Негров такая: они целый день ходят вокруг вокзалов, гума и цума, и на все вопросы кривят морды и хамят. Из­¬за этого приезжие не знают, что москвичи очень гостеприимные и хлебосольные, а думают, наоборот, что все они Сволочи. Когда Негров спрашивают, зачем они это делают, они отвечают, что такое у них Предназначение. Или вообще ничего не отвечают.
Есть у Негров такая легенда, что однажды за ними прилетят два Гуся: один серый, другой белый, и возьмут их живыми на небо. Там Негры станут светлыми Ангелами. Потому что на небе всё не так: что было чорным, становится белым.
Ну и наоборот, конечно.

***
Однако следует отметить, что негры не вовсе исчезли из города Петербург. Они по¬прежнему часто встречаются на Невском проспекте. Узнать их можно по очень большим меховым шапкам, которые они носят круглый год, так как в суровом петербургском климате негр без шапки живёт не более тридцати пяти минут.
Но это, конечно, другие уже, приезжие негры, чужие. Однако совсем недавно опять появились свои, правда, пока мало.
Дело в том, что к трёхсотлетию Петербурга правительство Нигерии решило тоже принять участие в этом всемирном событии.
Однако деньгами правительство Нигерии поучаствовать ни в чём никак не могло, потому что бывший их министр финансов украл в Нигерии абсолютно все деньги до копейки и уже заебал вообще весь интернет, предлагая подарить всем желающим по шестьсот миллионов долларов.
Поэтому правительство Нигерии просто отправило в Петербург на имя губернатора Яковлева деревянный ящик с десятью Очень Чорными Неграми из какого¬то редкого племени, но это ничего — там их ещё много осталось.
Губернатор Яковлев хотел было поначалу отправить посылку обратно, но она и так пришла наложенным платежом, и пришлось заплатить почте двести тысяч долларов, а отправлять обратно — это уже просто охуеть какие сумасшедшие деньги российская почта дерёт.
Так что решили Негров приспособить для каких­нибудь не очень сложных работ по благоустройству города — покраске оград, сбору мусора и так далее.
Негры работают не очень хорошо, но местные и так не работают. Зато Негры совсем почти не пьют, потому что им не на что.
Один профессор показал Неграм, в какой стороне их Родина, и теперь они холодными осенними ночами поворачиваются в ту сторону, хлопают в свои розовые ладошки, чтобы согреться, и поют печальные медленные песни, которые вялым петербуржцам кажутся очень весёлыми.
За это жители города их любят и иногда кормят их бананами, но это редко, потому что петербуржцы, в отличие от москвичей, все очень бедные, так что Негры выглядят неважно. Впрочем, они с удовольствием едят и кожуру от бананов, и картофельную шелуху, да вообще всё подряд.
Однако так до сих пор и неизвестно, что же с ними делать, когда трёхсотлетие уже кончилось, ведь в следующие девяносто восемь лет уже вообще ничего не нужно будет красить.

Колбаса

В поездах быстрого следования от Петербурга до Москвы установлена специальная система подачи воздуха в вагоны, чтобы от большой скорости он не становился слишком разреженным. Сами вагоны при этом сделаны герметичными, и открыть во время движения окно или дверь совершенно невозможно.
Система подачи воздуха первоначально была совмещена с системой торможения, которая, как всем известно, также работает на сжатом воздухе. Однако вскоре от такого совмещения отказались, поскольку был случай, когда в скоростном поезде ЭР 200 один пьяный мудак сорвал на полном ходу стоп¬кран, и все пассажиры, включая машиниста, проводников и бригадира поезда, задохнулись.
В управлении Октябрьской железной дороги долго думали, что делать с этим мёртвым поездом и, поскольку время было голодное — начало девяностых, да и чтобы шуму не поднимать, решили отправить всё содержимое скоростного поезда на Черкизовский колбасно¬сосисочный комбинат, чтобы использовать в качестве добавки к варёным колбасам.
Именно с этого времени черкизовские колбасы стали славиться особо нежным вкусом, и всякий, кто один раз их попробовал, уже другой колбасы в рот не возьмёт.
После этого успеха руководство черкизовского комбината заключило с управлением Октябрьской железной дороги контракт на поставку содержимого одного скоростного поезда один раз в три месяца. К тому времени совмещённую воздушную систему уже убрали, и теперь у каждого бригадира в штабном вагоне есть кнопка: он её нажимает сразу же после Твери, и в заказанном поезде отключается подача воздуха. Проводникам и машинистам на этот случай выдают кислородные подушки, потому что столько проводников не напасёшься.
Родственники пассажиров первое время крайне надоедали управлению Октябрьской железной дороги своими вопросами. Тем не менее им всегда отвечали очень вежливо и назначали время. В один из дней все обеспокоенные родственники собирались в актовом зале управления. После этого пускали газ, и родственников тоже отправляли на черкизовский комбинат.
Так что через некоторое время родственники перестали волноваться, и у москвичей теперь считается, что если кто­¬то не приехал из Петербурга, значит, судьба его такая, все там будем.
Однажды писатель Сорокин (тоже, кстати сказать, большой поклонник черкизовской колбасы — у него в портфеле всегда лежит искусанный батон ветчинной) попал именно на такой поезд.
Уселся он в своём купе, достал из портфеля бумажку, карандаш и начал писать какую¬то очередную свою гадость. И так бы он никогда её не дописал, но, когда после Твери отключили воздух, проводник вагона, в котором ехал писатель Сорокин, допустил халатность: он надумал покурить травы, для чего ещё на остановке в Твери открыл окно, подперев его шахматной доской для вытяжки.
Проводника, конечно же, сразу вызвали в штабной вагон и зарубили там пожарным топором, но ничего не поделаешь: времени на то, чтобы душить вагон с писателем Сорокиным уже не оставалось, поэтому вагон потихоньку перецепили на станции Москва­сортировочная к другому поезду. Так что писатель Сорокин вышел на Ленинградском вокзале и пошёл домой, или к блядям, или неизвестно, куда он там обычно ходит — ничего даже не заметил.
Почему­¬то вообще в этой жизни разным негодяям всегда везёт гораздо больше, чем приличным людям.

О влюблённых

Любовь — это очень прекрасное чувство.
Когда человек влюблённый, это чувство захватывает его целиком, без остатка. Он запросто продаст Родину, отца родного, мать¬старушку; он украдёт, зарежет, подожжёт, и даже сам не сообразит, чего наделал.
Со стороны влюблённые производят неприятное впечатление.
Оставишь их одних на пять минут, кофе поставишь, вернёшься — а они уже на пол свалились. Или сидят, но рожи красные, глаза выпученные и языки мокрые. И сопят.
Влюблённые вообще много сопят, чмокают и хлюпают. Из них всё время что­то течёт. Если влюблённых сдуру положить спать на новую простыню, они её так изгваздают, что только выбросить.
Если влюблённый один, то у него есть Предмет Любви.
Если Предмет Любви по легкомыслию впустит такого влюблённого хотя бы на пять сантиметров внутрь, он тут же там располагается, как маршал Рокоссовский в немецком городе, вводит комендантский час и расстрел на месте, берёт под контроль внутреннюю секрецию и месячный цикл. При этом он редко оставляет потомство, потому что всё время спрашивает: «Тебе хорошо? А как тебе хорошо? Как в прошлый раз или по¬другому? А как по¬другому?»
Зато когда влюблённого оттуда прогоняют, он немедленно режет вены и выпрыгивает в окошко. Звонит через два часа в жопу пьяный и посылает нахуй. Через две минуты опять звонит, просит прощения и плачет. Такие влюблённые вообще много плачут, шмыгают носом и голос у них срывается.
Одинокого влюблённого на улице видно за километр: голова у него трясётся, потому что газом травился, но выжил; идёт он раскорякой, потому что в окошко прыгал, но за сучок зацепился и мошонку порвал. А на вены его вообще лучше не смотреть — фарш магазинный, а не вены. Но при этом бодрый: глаза горят, облизывается, потому что как раз идёт Выяснять Отношения. Он перед этим всю ночь Предмету Страсти звонил по телефону, двадцать четыре раза по сто двенадцать гудков, а теперь торопится в дверь тарабанить, чтобы задавать Вопросы. Вопросы у него такие: «Ты думаешь, я ничего не понимаю?», «Почему ты не хочешь меня понять?» и «Что с тобой происходит?».
Ещё он говорит: «Если я тебе надоел, то ты так и скажи» и «Я могу уйти хоть сейчас, но мне небезразлична твоя судьба». Ответов он никаких не слушает, потому что и так их все знает.
А ещё иногда он напишет стишок и всем показывает, стыда у них вообще никакого нет.
В целом же, влюблённые — милые и полезные существа. О них слагают песни и пишут книги. Чучело влюблённого с телефонной трубкой в руке легко может украсить экспозицию любого краеведческого музея, хоть в Бугульме, хоть в Абакане.
И если вам незнакомо это самое прекрасное из чувств, вас это не украшает.
К сожалению, вы — примитивное убогое существо, мало чем отличающееся от виноградной улитки или древесного гриба. На вас даже смотреть противно, не то что разговаривать.
До свидания.

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 38411 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode